Почему ты не можешь быть мной?

Киркволл. Спустя почти десять лет. Варрик Тетрас И я там был...       Одна из удивительных способностей писателя, владыки красочного слога, заключается в том, что достаточно ему коснуться пером пергамента, как он превращается в поле внутренней битвы, способной изменить ход истории. Сила его слов воскрешает сокрытые сумраком минувших времен образы и наделяет их особой властью. По его воле непреодолимая преграда между бытием и легендой перестает существовать. Из заросших развалин вырастают дворцы, чьи стены слышали тайны заговоров и проклятий. Истлевшие трупы в безымянных могилах обрастают живой плотью; восстают усопшие на зов пера, дабы напомнить о своей позабытой всеми роли в судьбоносных поворотах. И в неясном шепоте, что с трудом пробивается сквозь наносное, тебе нужно разобрать слова – исповедь, освобождающую измотанную бременем душу. Рассказ о том, как все происходило на самом деле, от первого лица, без чужих выдумок, без предположений, без недомыслия. И тогда образ главного героя этой невероятной истории, перешагнув через обложку книги, пойдет по миру, взывая к трепету тысячи сердец.       Но только дар это или проклятье – вопрос неоднозначный. Нужно обладать отвагой, дабы решиться вновь войти в окутанные мраком глубины прошлого. Рука, записывающая под диктовку теней, должна быть твердой. Ибо если ты избран быть хранителем минувших эпох, то эта роль неизбежно наделяет тебя обязанностью пронести до конца жизни память, в которой есть не только радость, теплота и ликование, но и печаль, горечь утрат, стыд, разочарование, боль. Порой это бремя становится невыносимо тяжелым. Порой страшные тайны, сокрытые меж строк, оказываются непосильной ношей. Ибо не все читатели, нетерпеливо перелистывающие страницы в поисках любовных драм и кульминаций, замечают собранную со строк кровь на своих пальцах...       Писатель же помнит все. Каждую оброненную слезу, когда замирал с пером в дрожащей руке, и никто не слышал, как он, сбросив маску притворной беспечности, всхлипывает за дверью своей обители памяти, покорно проживая через пергамент моменты из прошлого, в которых все еще жива и пронзительна боль… Корит себя за каждую каплю невинной крови, пролитой ради того, чтобы эту историю смог увидеть мир: сколько людей погибло из-за чьих-то амбиций, страхов, заблуждений. Сколько могло остаться в живых…       … и бесчисленное количество свечей, что по ночам освещают противоположный конец комнаты, точно сцену, на которой подлая память, искажая тени кресел и стульев, воссоздает непрожитые до конца события, оставленные далеко позади. Треск свечи исподволь овладевает сознанием, пронося сквозь него неясный шелест – далекий отзвук, напоминающий то ли шум волн Недремлющего моря, то ли теплый треск дров в камине. Он завораживает, и на какое-то время ощущение реальности покидает писателя. В кромешной тьме безопаснее, чем в мягком свете свечей, но он не решается затушить их. Тени на стене принимают облик до боли знакомых силуэтов... И писатель безмолвно наблюдает очередной акт спектакля теней, не оставляющих ни одного его сна, обращенного в кошмар. Кошмар, потому что тени эти не просто силуэты предметов, искаженные колебанием свечи. Все это происки слишком уж безупречной памяти. Это тоска.       Изящные узоры на пергаменте оживают, возвращая писателя в былые времена, по которым он, не стыдясь больше признать, тоскует. И тоска эта, терзая душу, постепенно вытягивает из нее силы, лишает податливости, восприимчивости к новым впечатлениям, к интересным событиям и захватывающим новостям… И никто не знает, какая затаенная боль скрывается за этой ухмылкой и колкими шутками.       Но оттого рассказ его отличает от подделок возможность прочувствовать амплитуду колебаний мятущейся души главного героя, как свою собственную: взлеты и падения, неумолимую отвагу, с коей он встречает опасности, силу духа, с которой он признавал неотвратимые перемены, оставаясь при этом верным себе и своим близким… и надежду, столь ощутимую в непрерывной борьбе и проверках на прочность. Эту душу пытались обуздать многие, но она так и не очерствела, опираясь на свой таинственный источник внутренний силы – столь невероятно мощный, что с его помощью были преодолены испытания, сломившие бы любого…       Искусство познания грандиозного по масштабу кроется во внимании к малому. Порой именно те течения души, что происходили в тишине, за закрытыми дверьми, направляют человека по дороге решительных перемен, влекущих за собой необратимые последствия. Одно затрагивает другое, касается третьего, цепляет четвертое, и вот камень за камнем рушатся темницы, освобождая годами томившихся в них пленников. Камни падают на крыши домов, погребая под собой ни в чем неповинных людей, сотрясают склепы, пробуждая упокоенных… и нарастая, точно снежный ком, эта волна неукротимо движется через весь мир. Она предает забвению былые порядки и жизненные устои, стирает прежние границы, сжигает мосты, дабы лишить мировой порядок обратных путей. Она обращает привычную среду в поле битвы, где нет никаких правил, беспощадно разит каждого, затягивая в свой водоворот, и так неодолима ее сила, что невозможно отыскать того, кто не пострадал бы от нее или же не воспользовался ею в своих целях. Прежняя жизнь лежит в обломках, и нет больше ничего прочного и безопасного. Нет иного пути, кроме как вперед.       Избранные и не подозревают, какую роль предначертано им сыграть в судьбе мира, каких событий они станут орудием. А послужить причиной – стать тем самым первым камнем, что начал лавину – может любое неверное решение. Затаенная обида. Жажда справедливости, бессильным гневом извращенная до неузнаваемости.       Порой даже сведение личных счетов может всколыхнуть весь мир.       А после первой волны наступает вторая, самая тяжелая, затяжная волна - волна установления нового миропорядка. Мир изменился до неузнаваемости, обращенный в руины, на которых положено будет отстроить новый порядок. И тогда начнется адская проверка на прочность былых принципов жизни. Обнажатся разрушительные человеческие пороки, сравняются с землей целые города, и кровь невинных уже не запятнает ничью совесть. Количество жертв никого не ввергнет в ужас. Это тяжелый период обесценивания, разобщения и насилия.       В Южном Тедасе старые порядки существовали слишком долго, чтобы перемены прошли быстро и безболезненно. Поэтому шел уже третий год, а мы все еще пребывали в неведении: что будет дальше? Когда закончится этот кошмар?..       Однако же не все должно быть настолько плачевно. Постепенно все восстанавливается. Лес, сгорая дотла, освобождает место для новых деревьев. Новорожденных питают урожаи, взращенные на костях умерших. Да и люди во многом достаточно трусливы, чтобы «в крайних мерах» идти до конца: они любят пышные речи и громкие угрозы, но только реальные действия требуют отваги, ответственности и напрочь отсутствующей совести, которая, как показывает практика, грызет почти каждого, кто хочет казаться бессердечным… Хрупкая, изжившая себя система однажды все равно рухнет, сойдет на нет. Ничто не происходит случайно.       Порой разрушительные перемены не есть разрушение само по себе. Это ключ к завершению отжившей эпохи, ведущий к новой жизни. Перемены есть прыжок с одной ступени на другую, но будет ли это прыжок вверх или вниз – во многом наш собственный выбор… Иногда нужно снять навязанную миром маску и посмотреть глубже.       Иногда нужно позволять любви и прощению разбавлять наш концентрированный внутренний яд. Потому что очень часто настоящие страдания приносят не столько сами перемены, сколько яростное сопротивление им. Фокусируясь на боли, мы множим ее, подпитываем вниманием, утверждаясь в собственном бессилии. Стоит только сконцентрироваться на том, что еще осталось, на том, что выдержало – и жизнь становится лучше. Душа освобождается от тяжелого бремени обиды, исступления, отчаянья. Она находит точку опоры в разгуле хаоса - веру…       Итак, напряжение, десятки лет копившееся по всему Тедасу, нашло свой первый выход в Киркволле. Ночной воздух дрожал от ужаса, насыщенный алхимической пылью и зловещей гарью огня, объявшего оголенный каркас, торчащий из земли, точно почерневшие кости, - все, что осталось от Церкви. Виновников наберется с тысячу, зачинщиков же было двое. И если одному нашептывал свою волю истерзанный бессильной яростью дух из Тени, то с другой… все было сложнее. Она не сумела обуздать собственных демонов. Страдающая паранойей, снедаемая гневом, Мередит видела врага в каждом. Этот кошмар начался с нее. Андерс действовал из благородных побуждений, пусть это и не оправдывает его методов. Я помню, каким он был перед бурей: маг едва ли отличал плохое от хорошего. Искаженная сущность Справедливости глубоко пустила в него свои корни, а чувство вины и отчаянное сопротивление происходящему ослабили рассудок. Но одно я знал точно: при всех недостатках Андерса нельзя было назвать злонамеренным.       Мы стали свидетелями и – даже не единожды – виновниками судьбоносных событий, всколыхнувших мир. И он, содрогнувшись, с мольбой о помощи припал к ногам избранных им вершить его дальнейшую судьбу, когда Защитница, точно фемида, сошла с алых небес в Казематы под немой победный клич и с мрачной торжественностью пустила стрелу пламени, расколов каменную площадь и одновременно весь Тедас на два враждующих клана.       Такой эту историю знает мир.       И лишь горстка посвященных были там. И видели, как все было на самом деле.       Так уж вышло, что я оказался вхож в их число. Варрик Тетрас, гном-наземник, писатель, рассказчик, гордый обладатель Бьянки, само совершенство и бессменная заноза в заднице Торговой гильдии. К вашим услугам.       Увековечить эту невероятную историю я решился по нескольким причинам: для публики (народ должен знать своих героев), как профессионал (я же все-таки писатель, не мог же я упустить такую возможность), и отчасти, признаться честно, для себя – дабы утвердиться, что это захватывающее приключение длиной в семь лет произошло со мной на самом деле.       В этой истории каждый отыщет для себя что-то интересное, ибо она объединит на своих страницах любовь и разлуку, гнев и понимание, обиду и прощение, предательство и искупление, безысходность и надежду. И бесчисленное количество неожиданных открытий.       Для меня же это история о точках опоры. О доверии. О достижении подлинной близости в душевном единении… У тебя есть нечто, на что можно опереться, когда слабеет внутренний стержень, а почва уходит из-под ног. Этакий глаз бури.       Это история расскажет о том, что создание одной из самых ценных опор – дружбы - требует взаимных усилий, честности и уважения. Но оно всегда стоит того.       У многих бывали такие моменты, когда кажется, будто ничего прочного и надежного не осталось, и все, что ты можешь – закрыть глаза и довериться жизни… И мы выдерживали. Да, было трудно, да, мы боялись… но, в конечном итоге, пережили те страшные моменты успешно. Даже то, что казалось не по силам, было пройдено, и жизнь все равно продолжалась, наделяя нас шансом сделать ее лучше. Иногда перемены происходят, чтобы подтолкнуть тебя туда, куда ты бессознательно стремишься, но не решаешься пойти. Иногда страх и тревоги одолевают для того, чтобы растормошить: некоторые усваивают жизненные уроки только во время бури, методом кнута…       Иногда близкие уходят… просто потому что им нужно уйти. Это тяжелое испытание: мы скорбим, сопротивляемся истине, мы охвачены паникой и пытаемся отыскать любую возможность, чтобы предотвратить трагедию… Мы говорим, что еще не готовы отпустить близкого человека. Что не хотим его терять. И в этот момент даже не думаем о том, что ему сейчас, быть может, еще сложнее. Для него это тоже тяжелый выбор, и больше всего на свете он мечтал бы его не совершать. И потому ему как никогда нужно наше понимание и прощение, освобождающее его скованное виной сердце. Это не обязывает нас соглашаться. Но в наших силах благословить его путь с любовью. Даровать покой его страдающей душе. И жить от благодарности: каким-то чудом это волшебное чувство способно преображать отчаянье в чистое, неомраченное притворством умиротворение... Это меньшее, что мы можем сделать для близкого друга.       Порой благодарность стоит принимать как лекарство от угнетенности, когда кажется, что просвета нет. Она заполнит внутренние пустоты, ослабит укореняющиеся внутри обиды и залечит раны…       Но, как бы то ни было, без опоры ни один из нас не протянет долго, не свихнувшись при этом. Опорой может быть все, что помогает пережить тяжелые времена: упорство, оптимизм, нерушимая вера в лучшее, внимание к деталям, в которых отчаявшееся сознание ищет некий добрый знак; даже твое собственное тело, которое после горькой попойки на надежном автопилоте благополучно доводит тебя до ночного горшка, да так, чтобы ты не утонул в нем… Все это дарует умиротворяющее чувство, что если вдруг случится худшее – у тебя есть, за что ухватиться при падении.       У меня была такая точка опора. Должно быть, до сих пор есть. Казалось бы, когда эта история завершилась три года назад, все былые опоры рухнули. Я ощутил эту тревогу так отчетливо, что понятия не имел, как быть дальше… Но, несмотря на это, я продолжал существовать, а, значит, какая-то опора осталась.       И хотя спустя три года эта иссушающая тоска достигла апогея своей мощи, я продолжал упорно верить, что чудеса случаются. Народная мудрость бытия гласит, что никогда так не было, чтобы никак не было. Всегда было так, чтобы как-нибудь да было.       Нужно уметь просить. Причем искренне, от чистого сердца. И дано тебе будет. Правда, не совсем так, как хотелось бы, но… должно быть, здесь я сам оплошал. Загадывать желания нужно четко. Подспудно я давно жаждал старых добрых приключений. Командного духа, воодушевляющих поощрений, искренности... Перемен. Но вот чтобы все это вновь появилось в моей жизни плавно и радостно, в домашней обстановке, с поклонницами, качественной выпивкой, воспеваниями бесконечных достоинств моей чудесной персоны и повышением доходов (это необязательно должно быть плавно), я упомянуть забыл. Вот и получилось, что я, сам того не подозревая, ввел в народ следующий научный постулат: мечты сбываются.       И сегодняшний вечер стал тому доказательством.       Но обо всем по порядку…

***

      … Началось это со второй фразы, которую я выучил в детстве после классического «мама»: ненавижу Сатиналию. Если для особо набожной части населения этот праздник действительно имел огромное значение (и я был искренне рад за них), то для меня уже который год этот день становился уважительной причиной свалить куда-нибудь как можно дальше – пусть даже ближе к Торговой Гильдии. Будучи натурой толерантной, к самому празднику я относился вполне демократично, особенно к традиционной забаве назначать в этот день самого главного городского идиота правителем: если судить с этой точки зрения, то мы праздновали Сатиналию вообще круглогодично. Что ни день – то праздник, что ни реформа – то подарок. Финансирование на реставрацию старой цирюльни – культурного наследия Верхнего города - которое своим новым дизайном напоминало букву «с» и периодически сыпало на жителей известкой, а на наиболее везучих – камнями, выделяли уже второй десяток лет. И все как-то безуспешно… Но я отвлекся.       Если в прошлом году в этот день Торговая гильдия решила поздравить меня с праздником персонально, подготовив такой подарок, что мне пришлось проявить недюжинную ловкость, чтобы добраться до «Висельника» целым, то в этом я и вовсе погряз в самом эпицентре беспроглядного дерьма…       Кажется, я еще младенцем снял эту комнату, ставшую мне домом, отрезвителем для Изабеллы и укрытием для Хоук, которую весь треклятый мир избрал своим бессменным опекуном, и должен был давно запомнить… Но так как в жизни все подчиняется циклам, то и моя жизнь избрала именно эту дату для полного прерывания потока везения! Ибо все должно быть в балансе… Каждый год в этот день и час в "Висельнике" собирается добрая половина Тедаса, чтобы отметить этот чудесный праздник с притворно-благозвучным названием, который для кое-кого становится ежегодным испытанием на прочность в формате «пройду – второе рождение, не пройду – отдерут потом от пола». В прошлом году, помнится, какая-то сволочь обратила на меня внимание (я все-таки знаменитость!), и через две минуты вся обезумевшая от восторга толпа принялась так расхваливать мои таланты и подвиги, что сама не заметила, как переборщила, когда я на их головах к Расколотой горе подъезжал... Щедрые на комплименты поклонники – это прекрасно, но только до тех пор, пока кому-нибудь из них не придет в голову некая идея фикс, и все остальные ее не поддержат… Нет, безусловно искреннее почтение проливает тепло на мое самолюбие! Однако когда я по темным закоулкам до города один пешком топал, я думал об этих «ценителях прекрасного» немного иначе...       У меня не было причин сомневаться, что сегодняшний день пройдет так же. Ибо это единственный день в году, когда мне просто фатально не везет!.. Жизнь не изменила своей традиции. И когда я, добравшись-таки, хоть и с трудом, до Нижнего города, с мрачной решимостью распахнул дверь в «Висельник», моему взору предстала весьма удручающая картина: народа столпилось столько, что даже сквозь щели между их ног я не смог разглядеть заветной лестницы... Перспективы отнюдь не внушали оптимизма, но и я был не из пугливых. Самоубийственная миссия: добраться до номера. Задачи: не потерять ориентацию в пространстве, не порвать куртку, не уронить Бьянку (ибо если я ее уроню, то впечатаюсь носом в чью-то задницу, и битва будет проиграна). И выжить.       Итак, я делаю глубокий вдох… чуть не блюю с того выразительного аромата, который вдохнул, спешно откашливаюсь, еще раз делаю глубокий вдох (на сей раз через рот), и, вооружившись решимостью… точно крот в приступе бешенства, начинаю бескомпромиссно прокладывать путь к лестнице.       Цензура и мое самолюбие не допустят пуститься в детали... Отважно зажмурив глаза, я путаюсь между чужих задниц, ожесточенно тыкая Бьянкой во все стороны с таким воинственным ревом, точно мною овладел демон неистовства… Сколько продолжался этот кошмар, я не помнил… Но когда я, наконец, сумел пробраться через это столпотворение, мое прибытие домой выглядело уже не таким грациозным, как это было положено по статусу: толпа буквально изрыгнула меня из своих недр, выплюнув на второй этаж, и я в кувырке вкатился наверх, едва успев облокотиться об руку, чтобы не долбануться головой об ступеньку и, хвала Создателю, защитить Бьянку от очередной царапины. Она и так сейчас натерпелась…       Я ощутил себя так, будто прошел через мясорубку в чистилище и восстал из мертвых... Стоило ожидать, что вид у меня был (как и внутреннее состояние) весьма затрапезный: должно быть, я выглядел как нечто, недожеванное бронто… Но меня воодушевляла спасительная мысль, что до заветной двери в безопасность осталось всего два шага.       Но все плохое когда-то проходит, и на его место приходит еще более плохое. К этому выводу я пришел, когда обнаружил, что впереди меня ждал еще один сюрприз в виде запертой двери, которая наотрез отказалась открываться. Я чуть не взревел от негодования и обиды, ибо новый хитрый механизм (идею прорабатывал я сам) позволял захлопывать и открывать дверь без ключа (замочная скважина, разумеется, предусматривалась, но ключ к ней подходил исключительно мой и исключительно тот, которого я, пошарив в ботинке, почему-то не обнаружил). Эта идея казалась мне гениальной, но только не в такой ситуации, и потому сейчас я на чем свет стоит поносил Торговую гильдию за то, что они принудили меня к таким мерам…       Немного помятый рассудок подсказывал, что дверь, должно быть, просто заклинило насмерть, но смутные сомнения рисовали другую картину: кто-то соорудил нехитрую ловушку, и если я посильней надавлю на дверь, это приведет в действие механизм, что пустит мне болт прямо промеж глаз.       Но так как при дальнейшем осмотре я не выявил признаков взлома, в голове созрела еще более несуразная идея: Торговая гильдия решила, что раз обычные методы убийства на мне не срабатывают, то нужно было нанять какую-нибудь тевинтерскую сволочь, которая запечатала мне дверь магией. Это, конечно, все бы объяснило, но в магии я (как и в Торговой гильдии, ибо тамошние ребята такими способами брезгуют) кое-что смыслил и потому был уверен, что здесь случилось нечто более тривиальное. Дверь просто заклинило, и поэтому я с удвоенным упорством принялся ее открывать. Витиевато выругавшись на невесть куда запропастившийся из ботинка ключ, я попытался взломать замок – никак. Опешив от такой наглости, я стал стучать руками. Кулаками. Ногами: от двери с ворчливым скрежетом отвалился кусок прогнившей древесины, но она все равно держалась бесстрастно, наотрез отказываясь меня впускать. Кажется, что так можно было дойти до ручки, но я отважно отстаивал свое незапятнанное чувство собственного достоинства, заверяя (правда, самого себя), что тот факт, что сегодня надо мной издевается даже собственная дверь, еще ни о чем не говорит!       Я просил по-хорошему. Потом умолял. Потом угрожал. Попытался даже имитировать неблагозвучный храп, дабы надавить на совесть, но проходившая мимо Нора смерила меня таким взглядом, что стыдно стало уже мне. Прекратил сам, без дополнительных уговоров. Дверь так и не открылась…       Без понятия, сколько я просидел так своими лучшими штанами на пыльном полу, прислонившись спиной к этой растреклятой двери… Спасение пришло откуда не ждали. Дабы не терять время даром, я начал упражняться в красноречии, виртуозно используя в импровизированном сюжете то метафору, то гротеск, периодически без всякого энтузиазма постукивая в дверь… Кончилось тем, что некто чересчур уж любезный, разом прервав мои страдания, просто огрел меня по башке, когда я, мысленно венчая окончание этого дня внушающей дерзкий оптимизм иронией, задремал. Кажется, в глубине души я был даже рад этому…       … Очнулся я, когда уже летел куда-то в безбрежном пространстве, плавно перетекая из приглушенного света факелов снова во мрак. С обеих сторон меня заботливо поддерживали под руки, но это я осознал не сразу. Зато сразу узнал узор напольной плитки. Я не поверил: в голове все взбилось в кашу, реальность постоянно норовила ускользнуть, и хорошо еще, что мне не мерещилось, будто я ехал на генлоке. Кто бы меня ни «спас», сделал это таинственный герой от души. По этому поводу я захотел было робко запротестовать, мол, не стоило из-за моей скромной персоны так уж стараться, но в этот момент в голове резко кольнуло. И я так и остался бессловесно болтаться в руках моих спасителей, точно белье на прищепках.       Да… принимали меня в гостях и получше. Не поймите меня превратно – я не капризничаю. Почему бы не сходить, когда тебя как мешок с навозом куда-то волокут?.. Конечно, это не самый радушный прием в моей жизни. Но и испуганным я себя не ощущал. Все казалось каким-то неправдоподобным. Как будто я наблюдал за собой со стороны и воспринимал обстоятельства отстраненно.       Осознание пришло позже, когда меня перевернули в воздухе, точно рубашку, надетую задом наперед, и с размаху усадили в кресло. В голове все еще гудело, как в старые добрые, но я быстро пришел в чувство, когда понял, куда именно меня приволокли.       И все резко прояснилось. Несмотря на то, что на усилия ребята не поскупились, мне не показалось. И столь торжественный приход сюда не оставил места для сомнений.       В комнате горел всего один факел, и рассеянное облако света озарило до боли знакомые детали. Уставившись перед собой невидящим взором, я некоторое время просидел неподвижно, не решаясь взглянуть, дабы убедиться в том, что и так знал. Виски болезненно пульсировали от тупой боли и теперь еще и волнения… Тишина бывает разной. Порой она обволакивает. Бережно укутывает продрогшие нервы в теплое одеяло защищенности и уюта. В такой тишине нет боли, нет темных тайн, нет коварств и опасностей.       А бывает тишина, не предвещающая ничего хорошего. Она сбивает твое самообладание, лишает уверенности в собственной правоте. Эта тишина точно хищник, затаившийся в ожидании, когда ты повернешься к нему спиной; она незаметно и беспрепятственно проникает в разум, сковывая его, и не успеваешь ты принять меры защиты, как она уже овладела сердцем, оголяя его до уязвимости, до слепой паники. И тебе негде спрятаться.       Вот сейчас был второй вариант.       Дерьмо. Старый шрам на груди вдруг начал зудеть. Я отгородился от этого уже давно. Внутри что-то сорвалось, отпустило, и тело невольно затрясло, словно из него выходило накопившееся за годы напряжение…       Облако тусклого света дрогнуло. Мутная пелена рассеялась, и мой взгляд сфокусировался на женщине с короткими черными волосами, которая молча выплыла из полумрака, сверля меня своим грозным прищуром. Видимо, это было нечто в духе приветствия и всякого такого. Выразительный символ в виде солнца, в котором красовался глаз, у нее на нагруднике показался мне нехорошим знаком.       Я навидался за последнее время всякого: от простых болванов, зевак и мародеров до реально съехавших фанатиков. И, как мне подсказывал мой скромный опыт, это были не мародеры…       - Я Кассандра Пентагаст, церковная Искательница, - заявила женщина надменно и знаком велела двум своим помощникам выйти. Не сдержавшись, я усмехнулся: точно фанатики…       Похоже, меня ожидает интересный вечер. Что-то подсказывало, что с этой Кассандрой будет непросто, и едва ли она клюнет на мою широкую мужественную грудь… Надо просто потерпеть до полуночи, успокоил я себя. Закончится Сатиналия, и все сразу станет хорошо. По крайней мере здесь нет отупляющего гомона, периодически прерываемого чьим-то пьяным ревом или смехом на манер лошадиного ржания.       - Чем обязан такой чести? – елейным тоном поинтересовался я, рассчитывая как-нибудь слинять. Хотелось бы надеяться, что я так задолбал Торговую Гильдию, что они отправились на меня священным походом, но истина оказалась гораздо хуже…       - Я ищу Защитницу, - без обиняков ответила Кассандра.       Несмотря на то, что внутри все похолодело, я, признаться честно, ждал чего-то подобного. Рано или поздно. Это грозное заявление не стало для меня неожиданностью. И пусть внешне мне удалось сохранить морду вредного Эдди, напрягло меня другое: за ней пришли представители Церкви. Создалось впечатление, что меня либо хотят запугать подобным представлением… либо в мире действительно затевается что-то серьезное.       Создатель, во что ты снова ввязалась, Хоук?       Я уже почти открыл было рот, чтобы устроить по этому поводу протестное выступление, но меня прервал весьма неуважительный стук двери, после которого в комнату вошел один из моих новых товарищей, держа в руках нечто, в чем я смутно разглядел… весьма потрепанный экземпляр «Истории Защитницы»?       Вот теперь произошедшее точно нельзя было назвать «пойти на контакт». Волнение мгновенно исчезло, уступив место справедливому негодованию, когда я узнал в потрепанном корешке свою собственную книгу, которую из сентиментальных побуждений запер в своем сундуке, кажется, лет сто назад и с тех пор так и не решился открыть. Это было чем-то наподобие святыни.       А эти изверги приложили немало усилий, дабы осквернить ее. Столько стараний, чтобы просто досадить, и это несмотря на то, что «История Защитницы» продавалась повсеместно?.. Ради чего? Ради чего эти бессмысленные издевательства? Эта неоправданная жестокость? Ни за что не поверю, что цель, стоявшую перед ними, невозможно было достичь мирным путем. Ни при каких обстоятельствах не смогу найти оправдание такому варварству.       Будем надеяться, что за всем этим вздором стоит более серьезный мотив, чем просто желание взять у меня автограф.       - Вот вы ее и нашли, всегда пожалуйста, теперь я могу идти? – Создатель мне свидетель, что я предпринял попытку урегулировать конфликт мирно... о чем тут же пожалел: не оценив мою иронию, Кассандра вдруг резко приблизилась и с размаху впечатала книгу прямо мне в лицо. Не успел я охватить сознанием такое надругательство, как спустя мгновение послышался звон стали. И резкий удар.       И то ли это был еще один взрыв в городе, то ли гневный крик, сквозь шум в ушах я разобрал не сразу:       - … Ты прекрасно знаешь, зачем я здесь, гном! Меня предупреждали, что с тобой может быть трудно! Но не для меня! Я с тобой нянчиться не стану!       … Нерешительно прислушавшись к себе и убедившись, что нигде не ощущается то, чего там быть не должно, я открыл глаза. И представившееся зрелище лишило меня дара речи. В книге моего авторства – священной реликвии, вместилище сокровенной истины –торчал кинжал! Я был настолько обескуражен, что даже не знал, как отреагировать! Кинжал в обложке моей книги все равно что пронзил мое сердце, вдобавок к сотрясению мозга, которое они мне любезно организовали в «Висельнике». Презрительная насмешка над легендарной историей, перевернувшей мир…       Для представителей Церкви у этих ребят какие-то не слишком праведные методы… Призывать их к такой мужественной и поистине андрастианской добродетели, как духовное смирение по отношению к другим, - судя по всему, дело провальное, раз они вот такие духовно напитанные только что вышли из Церкви. А вот пару-тройку уроков старой доброй дипломатии я бы им преподал...       Но вид кинжала, пронзившего обложку моего творения, ввел меня в состояние какой-то странной апатии и уныния… Мне оставалось только безропотно созерцать такой акт надругательства над летописью истины… И демонстративно потирать настрадавшийся нос, который грозился буквально лопнуть от боли.       В скованном мозгу вдруг бесстрастно мелькнула мысль, что символически Хоук словно бы защитила меня, приняв удар на себя, хотя я прекрасно понимал, что это не так: если бы Кассандра захотела, она бы не промазала.       - Знаешь, а ты умеешь расположить к себе людей, - произнес я колко, отбросив всякие притворства. Я считал себя исключительно доброжелательной и терпимой к чужим недостаткам натурой. Но это было уже чересчур. - Порылись в моем сундуке? Поздравляю, его не так-то просто открыть. Я сам уже несколько лет не могу это сделать.       Наступило такое неловкое молчание, что невольно я заинтересовался и поднял взгляд на Кассандру.       - Вообще-то… я… ее купила, - медленно произнесла она. Гнев как ветром сдуло, а выражение искренней растерянности на ее лице стоило полтиража с последнего издания. Выходит, я ошибся, а эту книгу Кассандра просто зачитала до дыр так же, как я - свою?       Поразительно. Ситуация показалась настолько выразительно абсурдной, что меньше всего теперь меня волновала заклинившая дверь… За свою злость стало немного стыдно, но резкий укол в носу напомнил мне, что не я все это начал.       - Ну… тогда раз уж с официальной частью этих невразумительно-насильственных переговоров покончено… Что конкретно ты собралась искать в моей скучной жизни? - покряхтел я, шипя на ушибленный нос. Ради душевного здоровья Кассандры надеюсь, что своей импульсивностью она не испортила его идеальную форму.       - Правду, - четко рубанула Кассандра. - Историю жизни Защитницы. Все как оно было на самом деле. С самого начала.       - Не припомню, чтобы в личном досье у меня стояла памятка «хронист», - пробурчал я. Ее взглядом меня пригвоздило к креслу. Я что, сказал это вслух?       Приосанившись, она едко заметила:       - На твоем месте, Варрик, я бы радовалась, что мой кинжал торчит в твоей книге, а не в твоем наглом лице.       Судя по всему, для Искательницы язык угроз был обычным способом общения. Во всяком случае церемониться она не собиралась. Извиняться, очевидно, тоже.       - Тогда хорошо, что ты не на моем месте, Искательница.       Некоторое время Кассандра молча смотрела на меня. И я не мог различить, хочет ли она сделать мне просто больно или очень сильно больно. Но в итоге она, отчего-то сменив тактику, спокойно произнесла:       - Я бы нашла на тебя управу, но все же дам тебе шанс, чтобы мы смогли поговорить спокойно.       От такого заявления я чуть не подавился собственным языком. Бедная голова болезненно взбунтовалась, получив еще одну порцию унижения. Если то, как они со мной обращались, было «спокойным разговором», то как же они тогда беспокоятся?..       - После такого «спокойного» разговора с твоими коллегами у меня осталась душевная травма. И так, к слову, не только душевная.       Она отвернулась на некоторое время и замолчала. Я не мог разглядеть ее реакции.       - Кажется, ты не понимаешь, что поставлено на карту, гном, раз продолжаешь так беспечно язвить, - в ее голосе прозвучала сталь. Во мне поднялось непростительное искушение подтвердить ее слова, но я все же умудрился прикусить язык. И в сотый раз пожалел, что не приложил все возможные усилия, чтобы в этот день свалить куда-нибудь ближе к Орзаммару… Уж из-под земли эти Искатели меня бы точно не достали. В самом что ни на есть прямом смысле этих слов…       - Я не язвлю, просто у меня такая манера общения. Я всего лишь писатель, рассказчик и скромный слуга своих преданных поклонников, - моя ирония вышла вымученной, и это было отчетливо слышно. Кассандра продолжала в упор смотреть на меня, ожидая, когда я сдамся. – Слушайте, если я обещаю скучать по вам, вы уйдете?       Еще раз глянул на нее и понял: не уйдет. А я-то, наивный, думал, что отрицательный ответ – тоже ответ…       - Можно я тогда хотя бы свяжусь со своим редактором? – кисло уточнил я. - Некролог составить. Я все-таки известный писатель, перед поклонниками неудобно…       Ее закипающий взгляд я встретил выражением благочестивой невинности. Кассандра закатила глаза и коснулась рукой лба. На некоторое время в комнате воцарилась тишина. Похоже, это должно было означать, что я ее достал и сейчас буду за это наказан. Здесь я должен был по всем канонам жанра ощутить неповторимую смесь стыда и злорадства… но вместо этого почувствовал, что сам устал от этой бессмысленной игры… А может, причина крылась в другом.       - Расскажешь все, что знаешь. И пойдешь… если согласишься сотрудничать. Я рассчитываю на твою рассудительность. Говорить ты умеешь, как мне сказали. И будешь. Правду, - последние слова Кассандра отчеканила так, что чуть ли не искры слетели с зубов. Ее взгляд не напугал меня, нет.       Но однажды в кошмарах он мне все же приснится... «Я рассчитываю» следовало воспринимать как «У тебя нет выбора», хмыкнул я. Если так пойдет и дальше, то эта Кассандра недолго будет испытывать удовольствие от живого общения с легендой – то бишь со мной. И то, что я ни в чем не виноват, мало утешает.       Запомню на будущее, что с Искателями Церкви всегда приятно иметь дело.       - Мое дело малое, - согласился я, - а остальное – не мое… Ладно, ладно, я прекрасен, великолепен и лоялен к своим читателям. Особенно к тем, кто бьет меня по голове моей же книгой и тащит на интервью силой… - по мере того как менялось ее выражение лица, я сознавал тщетность своей печальной попытки. – Короче, я с андрастианской самоотверженностью готов угождать. Мог бы стать вашим принцем на белом бронто, но, боюсь, честь слишком высока для меня. В буквальном смысле.       На сей раз я не переборщил с иронией. Или Кассандра уже выпустила пар, но в любом случае эта детская выходка сошла мне с рук, и она пропустила мои последние слова мимо ушей. Лишь нетерпеливо дернула руками.       - Так что тебе не понравилось в моей книге?       - То, что я прочитала здесь, Варрик, - это небылицы. Фантастическая история о героизме, где молодая неопытная беженка, к тому же отступник, умудряется совершать невозможное... А мне нужна правда. Все, как оно было на самом деле. Без метафор, преувеличений и, - сделала она акцент, угрожающе сузив глаза, - без упущений.       - О каких упущениях ты говоришь? – небрежно поинтересовался я, в то время как внутри у меня все скрутило в тугой узел. Руки машинально напряглись. Вот это уже действительно нехорошо.       - Мы опросили очевидцев. Все как один утверждали, что когда ваш одержимый товарищ взорвал Церковь… Защитницы с вами не было.       Я отвел скучающий взгляд, делая вид, что это все не более чем параноидальное стремление увидеть желаемое в действительном. А про себя трижды проклял этих очевидцев, от души желая им скорейшего возмездия за их чересчур уж длинные языки.       - Подозрительно многое не состыкуется в твоей истории, Варрик. Почему Защитница так ненавидела Стражей? Зачем ей в подвале столько зеркал? И почему ты на четыре абзаца растянул похмелье Изабеллы, а кульминационную встречу в Казематах передал буквально в двух словах?! – от ее голоса у меня зазвенело в ушах. - Очевидно, что ты таким образом намеренно скрыл что-то важное!.. И не смей говорить мне, что это какой-нибудь эллипсис или что-то в этом духе!       - Ну, вообще-то, насчет Стражей это был скорее символизм. Я на протяжении всего повествования повторял перенос мировосприятия героя на относительно подходящее по смыслу олицетворение…       Я покорно умолк, когда она, не сводя с меня испепеляющего взгляда, медленно потянулась за мечом. Все-таки хорошо, что Кассандра не умеет читать мысли. А не то стыдно признать, что всей истории не знаю даже я…       Кассандра скрестила руки на гуди и пытливо уставилась на меня, молча приказывая (простите, призывая) начинать. Обойтись малой кровью не получится. И если поначалу я рассчитывал отвертеться парой любезных фраз о погоде, то сейчас над нами нависли грузные черные тучи. Сейчас она твердой рукой, вот так бесхитростно и бескомпромиссно лишив путей к отступлению, попросту поставила меня перед выбором: сгнить в канаве со свернутой шеей… или подставить друга. И никакой опыт не мог подсказать мне, как выйти сухим из воды. Единственное, что я мог – попытаться спасти, что осталось.       - Едва ли я смогу вам помочь, - выдохнул я устало – на сей раз действительно искренне. - Я могу пересказать все еще раз, если в этом есть смысл, но даже если так, я все равно не знаю, где Хоук сейчас.       Быть может, мне показалось, но во взгляде Кассандры мелькнуло нечто, похожее на понимание.       - Твоя подруга была в гуще событий, последствия которых мы расхлебываем до сих пор, Варрик. Даже если… - она раздраженно выдохнула, словно эта обстановка вымотала и ее, помолчала недолго и произнесла на сей раз тише, - даже если не можешь указать, где она сейчас, хотя бы расскажи все, что знаешь. От начала и до конца.       Последние слова застали меня врасплох. Несмотря на то, что это был тон, не терпящий возражений, сказанное прозвучало как… просьба. Почти клич о помощи. Что только усложнило ситуацию, в которую я влип. Видимо, в мире действительно затевается нечто серьезное. И Хоук нужна им. Как виновница… или единственная, кто сможет все исправить.       И в обоих случаях я едва ли смог бы помочь.       В последнее время я и сам не был уверен, хочу ли сбежать от прошлого или же вновь встретиться с ним лицом к лицу… Столько всего произошло, чему я так и не смог найти объяснения. А потом все закончилось так же внезапно, как началось, а я так и остался дурак дураком с незакрытым гештальтом - делать вид, будто продолжаю жить дальше. Разве что до совершенства отточил способность мирно и деликатно уходить от прямого ответа на некорректные вопросы назойливых поклонников.       Что вряд ли поможет мне конкретно сейчас…       Обычно после завершения истории тебя настигает прозрение. Намного позже, когда восстанавливается канва событий, и к смазанной картине начинают один за другим добавляться четкие штрихи, существенным образом корректирующие твое восприятие произошедшего. Ты замечаешь то, на что не обращал внимание прежде, видишь связь там, где раньше не мог углядеть. История насыщается подробностями по мере того, как ты вновь и вновь бесстрашно повторяешь свою прогулку по тропинке памяти, собирая крошечные детали по крупицам. Ты путешествуешь по чужим воспоминаниям, проходишь через чужую боль, проникаешь все глубже в чужие души. С каждой невысказанной мыслью, с каждым сдержанным словом, с каждой обличенной ложью ты становишься к главному герою все ближе. И только сейчас начинаешь замечать, что тень, отброшенная от тусклого света свечи, не похожа на его силуэт. Она напоминает печаль – та самая неясная дымка, что заслоняет его внутренний свет; его истинное отражение в зеркале. И печаль эта ближе ему, чем каждый из нас: она была здесь уже давно, и только ей он всецело доверяет. Печаль есть самый верный из спутников, что неотступно следовал за героем в его сны, встречал его поверженным и победителем, видел каждую слезу, слышал каждый его секрет… Преданный хранитель ранимого сердца, которое главный герой, уходя, оставляет за закрытой дверью своей священной обители.       Все встает на свои места.       Но только не с Хоук. В ее истории я лишь запутался еще больше.       - За моим легким слогом скрывается поистине настоящая драма, Искательница… Впрочем, надеюсь, не без проблеска надежды…       Не думал, что когда-нибудь скажу такое про себя, но слова давались мне с трудом. Я вдруг почувствовал себя таким уставшим, будто все это время беспрерывно держал крышу этого дома на своих плечах. Искательница могла взглядом прожечь дыру в моем черепе, но она даже и близко не представляла, куда именно сунула свой нос. Несмотря на то, что описанное в моей книге являлось правдой, некоторые намеренно опущенные мною моменты оставили после себя куда больше вопросов, чем ответов. Это было нечто, с чем еще никто не сталкивался. Никто и никогда...       Сколько невысказанного и утаенного вмерзло в эти покинутые духами стены… И с невыразимой усталостью я осознал, что этот оскверненный запустением дом все еще находил в моей памяти живой отклик… Кажется, все это время я жил в самообмане. Сопротивлялся истине, а сейчас лицом к лицу столкнулся с кошмаром, который до этого предпочитал игнорировать.       Я устал притворяться, что история завершилась раз и навсегда. Но не стану же я признаваться Кассандре, что она задела чувствительную струну в моей душе – старую рану, что начинала кровоточить всякий раз, когда мне напоминали об утерянных безвозвратно былых временах…       Просто мир не знает истинной подоплеки случившегося. И проблема заключается в том, что он и не хочет знать. Людям всего лишь нужен козел отпущения. Кто-то, кого можно обвинить во всех своих бедах за кружкой дешевого пива с такими же товарищами по несчастью, которые собрались вершить свой суд над теми, на чьем месте никогда не были. Главный герой – просто отговорка, возможность сбросить с себя ответственность за свою же судьбу. Люди нашли безнаказанный способ самооправдания.       Но в этой истории важны именно причины. Тот самый позабытый всеми крошечный колышек, оставивший незаметную трещину в и без того непрочной стене. И когда в какой-то момент эта стена рухнула, погребая под собой фундамент, на котором зиждился привычный мир, все ожидаемо обвинили в произошедшем того, кто стоял к ней ближе всех. Детали, незаметно примостившиеся меж слов, являлись неким замаскированным козырем в тонком искусстве балансирования между разрушением и созиданием. Судьба, минуя все классические каноны, затянулась на страницах истории в тугой узел, в очередной раз напоминая, насколько любит причудливые повороты событий. Для того, чтобы увидеть ту тонкую ниточку, продетую сквозь всю историю от начала до конца, нужно отвести взгляд от кровавого зрелища и внимательно вглядеться туда, где в тени скрылась с глаз долой никому не нужная истина.       Все эти нелепые народные прозвища, такие, как «мятежница», «проклятая», «спасительница», да та же «Защитница», едва ли оттеняли подлинную сущность событий, предшествовавших трагедии… которой так или иначе суждено было случиться. Никто не думал и не хотел думать, что революция была неизбежной. Взорвавшийся вулкан давно копил силы. Мы лишь ускорили его извержение.       За решетками той темницы, что мы называем Кругом магов, угнетенные пленники, обладавшие к тому же внушительным магическим потенциалом, годами растили напряжение, которое однажды должно было прорваться наружу. Казематы стояли на пороховой бочке. Мередит, беспощадный надсмотрщик, пострадала от своих маниакальных идей не меньше, чем Андерс, истинный виновник произошедшего, чью ответственность героически взяла на себя Хоук.       Перевороту просто нужен был предлог.       По воле случая этим предлогом стала Хоук. Известная всему миру как символ мятежа и освобождения, она пошла по Тедасу как триумфатор, невольно завораживая каждого, кто видел в ней волевого человека, совершившего невозможное. Ее имя, став уже давно нарицательным, для кого-то означало проклятье, а для кого-то – освобождение и новое начало… Но со временем оно все реже и реже слетало с губ простых обывателей. Завершение старой эпохи не принесло ничего, кроме хаоса. Оказавшись на свободе, о которой так давно мечтали, узники Церкви растерялись: никто из современников не сталкивался с подобным и потому не знал, как реагировать. Власти бездействовали в нерешительности, предпочитая отсиживаться в безопасности и игнорировать происходящее. С жаждавшими свободы лидерами магов невозможно было договориться; многие храмовники сбивались в банды, наплевав на требования стремительно терявшей авторитет Церкви сохранять порядок, а точнее – представительное лицо. И те, и другие ничем не отличались от обычных головорезов.       Мир смиренно глотал последствия… Для простых обывателей избитая потребность найти виноватого волей-неволей уступила место примитивной потребности в безопасности. И постепенно они стали забывать. И для возненавидевших Хоук, и для боготворивших ее эта легенда со временем отошла на второй план: были и те, кто вовсе не верил в существование этой слишком уж яркой личности. Так же, как и многие не верили в существование Героини Ферелдена, чья благородная жертва якобы сумела подавить настоящий Мор. Просто люди любят красивые легенды.       Писатель же помнит все.       Друг помнит все. Я не смог забыть, даже если бы захотел.       - Прости, на первый взгляд ты не показалась мне любителем изящной словесности. Поправь меня, если я ошибаюсь, - тихо произнес я, сам не знаю, зачем. Возможно, подсознательно хотел потянуть время – дать себе отсрочку, прежде чем принять одно из самых трудных решений в моей жизни.       - Я люблю честность. Этого достаточно, - на ее неодобрительный взгляд я примирительно поднял руку, показывая, что не хочу больше изводить ни ее, ни себя. - Я не шучу, Варрик. Просто... начинай говорить, - она устало потерла переносицу. Что-то шелохнулось во мне, когда я вспомнил, как наловчился вызывать этот жест еще у одного человека.       С сожалением я признал, что на самом деле у меня нет выбора. Я мог бы потянуть время, но одному Создателю известно, будет ли от этого хоть какой-то толк. А я ненавидел действовать вслепую. Ненавидел безвыходные ситуации. Мой усталый мозг принялся из последних сил выискивать лазейки… Если просто пересказать Кассандре изложенное в книге, добавляя местами пустяковые детали, вреда от этого не будет: уж я-то позабочусь об этом. Но если Церковь вновь зашевелилась, то где бы сейчас ни была Хоук, эти слухи наверняка достигнут ее. И тогда у нее будет время спрятаться, затаиться еще на какое-то время, чтобы переждать бурю...       Но эта мысль не принесла покоя. В тонкой скатерти мерцающей пыли я не увидел умиротворения — только собственную ущербность и незначительность. Ибо эти священные стены были незаслуженно опоганены… Мы так много хорошего сделали для этого мира, а он сейчас видел только плохое… Все эти фанатики, храмовники, отступники, сильные и слабые мира сего сбились в стаю одичавших псов и обглодали до костей терпение Хоук, а когда она исчезла, чтобы начать новую главу своей жизни – жизни для себя – они продолжали, истекая слюной, яростно лаять на ее образ и цепляться за ее плащ. Они требовали ее немедленного возвращения, чтобы она продолжала жертвовать собой ради их покоя и отвечать за их проблемы своей головой… И вот теперь очередные недоумки отделились от бескрайней толпы иждивенцев и прижали к стенке меня, принуждая выманить Хоук из тени. Необремененные ни каплей совести, они давно позабыли про свое обещание освободить ее от обязательств спасителя мира и сейчас опять пришли как ни в чем ни бывало – навязывать ей главную роль бесстрашного героя.       А Хоук заслужила устать. С лихвой перевыполнив свой план по раздаче милостыни, она ушла на покой…       Эх... как мы пришли к этому, Хоук? Стоило моим мыслям вновь обернуться к ней тихо, безотчетно, как это бывает в подлинной близости - близости вне времени и расстояния, вне обстоятельств и преград - и ее образ невольно вспыхнул искрой в моей памяти… и разжег огонь в камине, рыжим пламенем отчистивший от мрака небольшой закуток библиотеки. Я почти чувствовал спиной сухое тепло. Почти слышал, как в соседней комнате сотрясает своим храпом стены могучий мабари, на котором Изабелла все время хотела меня «прокатить»… Свет воскрешал эту комнату: стирал многолетнюю пыль со стола, аккуратно раскладывал письма, бережно расставлял по полкам раскиданные книги... Постепенно пространство вокруг заполнил, мягко вытесняя запах застоя и пыли, терпкий аромат смолистых поленьев, тонкий эфир лаванды и сладковатый, напоминающий мне сахарные леденцы, вербены. Против воли защипало в глазах: этот аромат неизменно сопровождал присутствие Лиандры... Я помню как никогда отчетливо: в тот день я чувствовал себя так, будто из жизни второй раз уходила моя мать…       Дом пробуждался после многолетней спячки. Дом, где мы спрятали обессилевшую Хоук накануне битвы. Дом, где венчалась Авелин. Дом, где Блондинчик провел почти четыре года в относительной гармонии с самим собой. Дом, где Лиандра заботливо кормила по пути забредших на огонек Маргаритку, Фенриса и даже Изабеллу. Дом, в котором так и не успел пожить Карвер. Дом, с которого все началось.       Не зная, на что решиться, я глядел на отблески пламени, разожженном моей памятью в давно уже молчаливом камине, в надежде, что произойдет чудо, и все разрешится само.       Переломный момент? Да уж, ирония судьбы. Хоук всегда прикрывала мою спину.       А теперь я не могу прикрыть ее.       Мой взгляд невольно скосил левее, там, где рядом с лестницей на низком столе в старые добрые времена Хоук хранила письма. Она всегда читала их. Внимательно, вникая, ни одного не игнорировала. И никогда не выбрасывала… Такое проявление уважения казалось трогательным. Меня читать письма обязывала специфика работы. Ее не обязывало ничего.       И сама по себе из этого теплого воспоминания, ненавязчивой тенью мелькнувшего в свете факела, выплыла одна мысль. И в голове сразу прояснилось. Хоук никогда не разбрасывалась доверием бездумно. Человек, никогда бы не подставивший близкого друга, безусловно рассчитывал на взаимность. И подобное необременяющее волю доверие только укрепляло связь. Подобное доверие воодушевляло, оно наделяло силой, поощряло стать лучше. Такие отношения не хотелось терять. Мы были теми, кому приходилось совершать тяжелый выбор. Однако сейчас, когда ее взгляд легко проник в мою душу сквозь толщу времени, задача вдруг значительно упростилась. Хоук словно оставила выбор за мной, зная, что я сделаю все от меня зависящее, чтобы не подвести ее. И я вдруг как никогда отчетливо вспомнил, что я верный друг и товарищ. Именно поэтому меня привели сюда. Чтобы я прикрыл ее тыл.       Всегда ненавидел безвыходные ситуации. Поэтому хорошо, что их не существует.       Незримый огонь в камине на мгновение застыл... и вдруг взорвался немым рукоплесканием. Я чувствовал, как стены тихо, незаметно улыбаются мне, словно бы одобряя мой выбор, и внутри я заговорщически вторил этой улыбке.       Все напряжение разом покинуло меня. Тяжесть, сдавливавшая плечи, просто исчезла, и я, наконец, ощутил невероятную легкость в душе и задор. Все вдруг стало каким-то непреложно простым и надежным: словно бы некая могущественная сила направляла меня в нужную мне сторону… Я ощущал небывалый эмоциональный подъем, осязал, как пробуждаются мои жизненные силы: они стремительно разрастались из крошечного пучка света и заполняли меня до самых краев, вытесняя прочь гнет уныния. Я чувствовал себя хозяином положения, в чью крепкую хватку рук возвращался контроль над собственной жизнью, а вместе с ним – незыблемая мощь Титана. Я словно долго блуждал в неведении в поисках крошечной лазейки – шанса - и вот уже почти отчаялся, как вдруг в последний момент заметил ее тусклое мерцание среди бескрайнего тумана безысходности. И теперь, оказавшись в безопасности, ощутив прилив сил после сбивающей с толку растерянности, с наслаждением погружался в ласковую, поистине целительную истому.       В какой-то момент незримая преграда не выдержала напора удачи, копившейся за ней, и сорвалась, выпуская огромную волну, что захлестнула меня, подхватывая безудержным потоком везения. И я без колебаний доверился ей, твердо зная: эта волна вынесет меня к желанному исходу. Я инстинктивно чувствовал, что двигаюсь в верном направлении, и это воодушевление крепло внутри, приближаясь к спокойной непоколебимой уверенности, к твердой, как камень, и простой, как земля, истине: все происходило так, как это будет лучше для нас. Все лучше и проще, чем кажется. Всегда.       Я знаю то, о чем даже не догадывается Кассандра. И пусть этот маленький секрет отзовется мне в будущем, он станет моей путеводной звездой. Моей точкой опоры. В конце концов, я действительно ничего не утаиваю. Леди Искательница вежливо попросила меня рассказать историю Защитницы. Я всегда слыл истым джентльменом. Разве я могу отказать даме?       И в рыжем отблеске отогревшейся у камина памяти мне почудился нетленный свет мягкого взгляда. Я не поведу. Что бы ни услышала от меня Кассандра, я не предам Хоук.       Она сама об этом позаботилась.       … Может, в погребе еще осталось вино? Подкинем дубовых дров в камин, дабы огонь горел, не угасая, долгую теплую ночь. Позволь ей протянуться безвременьем над молочной дугой далеких звезд. Это тихое волшебство, бескорыстное, чуткое, но сила его безгранична; оно как крошечный росток посреди вытоптанной, иссушенной земли; оно проявляется незаметно, и нужно открыть свое сердце, дабы углядеть его среди безликих отголосков старых травм, оставшихся в твоей выжженной дотла очерствевшей душе.       Пусть вино плавно опьяняет наше восприятие, напитывает негой, смягчая последствия саморазрушения… Пусть можжевеловый дым и смолы окуривают наш разум, проникая все глубже, дабы очистить от грязных помыслов и лишних сомнений, дабы избавить от тлена тяжелых дум. Дым будет виться кольцами, мягко погружая нас в пламенный, пронизывающий транс – так сказители древности, проводники между мирами, находили свой срез пространства и входили в состояние глубокого экстатического транса - но оставит ясным внутреннее зрение…       Глубокая ночь опустит занавес тяжелых штор. Оставит лишь тонкую щель, сквозь которую робкий месяц, набирая силу, выстелет нам по каменному полу ковровую дорожку в прошлое. Мы собираемся в долгое, захватывающее путешествие. Красивая история заслуживает должного пиетета и соответствующей обстановки. Подходящего оформления. Уж я-то знаю, о чем говорю.       Это будет грандиозное, неожиданное продолжение после открытого конца. То была лишь интригующая пауза. Временное затишье как необходимое условие для завязки нового сюжета.       - Не боишься, что я буду сочинять на ходу? – уточнил я напоследок.       - Отнюдь нет, - ответила Кассандра без колебаний, не сводя с меня пристального взгляда. Ее решимость задала верный тон. Открыла первую страницу.       - Что ж... - интригующе умолкнув, я откинулся на спинку кресла и на мгновение прикрыл глаза. Книга с кинжалом в обложке бережно покоилась в моих руках, точно бесценное сокровище. Мне словно доверили ключ к будущему. – Тогда придется выслушать все.       Кажется, я и сам предвкушал этот рассказ. Раскрывая шелестящую страницами книгу, я видел, как волшебство раскрывает свои шуршащие крылья…