Легенды

Первым безмолвных палачей увидел Джихангир. Он читал до поздней ночи, когда во всем Топкапы давно погасили свечи и даже факелы в коридорах, и величественный дворец с лабиринтами покоев окутала темнота. С явным сожалением он закрыл последнюю страницу книги: та была настолько захватывающая, что Джихангир читал ее непозволительно медленно, растягивая удовольствие. Поднявшись, он понял, что после такой истории спать не хочется, а вот прогуляться по саду, вдыхая прохладный воздух с Босфора, — другое дело. Младший шехзаде знал огромный сад, как свои пять пальцев. С детства из-за болезни находившийся под неусыпным надзором слуг, он научился сбегать от них хоть на пять минут, прятаться в укромных уголках, под густыми кустами, под раскидистыми ветвями низкорастущих деревьев. Он чувствовал себя тогда настоящим путешественником, скрывающимся от злых разбойников. Разбойники были и сейчас, только теперь они несли не выдуманную — настоящую гибель. Кому — Джихангир догадался сразу. Мустафа не раз говорил, что давно видит в глазах повелителя свою смерть, говорил, что однажды последует за своим наставником, Ибрагимом-пашой, но Джихангир неизменно пытался вернуть ему веру в благосклонность отца. Сейчас эта вера разбилась в один миг, как хрупкое венецианское стекло, которое так часто привозили в дар Сулейману. Джихангир успел первым: палачам еще нужно было пройти по дворцу как можно осторожней, чтобы не встретить никого. Они выжидали и скрывались, а Джихангир — нет. Позже он вспоминал это, словно страшный сон, один из тех, в которых хочется кричать, а из горла вырываются лишь едва слышные стоны, в которых хочется бежать, а ноги будто скованы кандалами. Мустафа никогда бы не спасся, скажи ему Джихангир все прямо, Мустафа обнажил бы саблю и принял бой. — Мне приснился кошмар, — твердил Джихангир. — Брат, прошу, останься до утра со мной. И Мустафа пошел в его покои. Легко гладил по русым волосам, как много лет назад, шептал обрывки сказок из далекого детства. — Что тебе приснилось? — спросил он у Джихангира. — Твоя смерть, — ответил тот. *** Никто не знал, как сыновья ненавидящих друг друга матерей могли стать друг другу настолько близки. И хотя Мустафа с юности жил в Манисе, каждый раз, приезжая в Стамбул, он находил время для самого младшего брата. Джихангир тянулся к нему, практически боготворя своего сильного, смелого, рассудительного старшего брата; Мустафа же восхищался тем, как Джихангир умен не по годам, как много он читает и знает и как жаждет прочесть и узнать еще больше. Он любил его тихую улыбку и задумчивый взгляд — как у пламенной, взрывной и дерзкой Хюррем мог родиться такой сын, оставалось загадкой. *** На востоке едва начинало светлеть, когда Джихангир рассказал Мустафе легенду. — Знаешь, брат, когда я испугался, я понял, что можно сделать, но это нужно успеть совершить до рассвета, и тогда ты всегда будешь в безопасности. Мустафа рассмеялся и взъерошил младшему волосы. — И что же надо сделать? — За городскими воротами, в получасе езды, если смотреть на созвездие Южный крест, есть роща, на опушке которой растет одинокое миртовое дерево. Говорят, если два брата подъедут к дереву до рассвета, сорвут каждый по ветви — с южной стороны и северной — и обменяются этими ветвями, то, куда бы ни развела их судьба, они всегда будут знать, что с братом все в порядке, если листья останутся зелёными. Если же почернеют листья, стало быть, брату грозит опасность, и тогда второй ринется ему на помощь. — И ты в это веришь? — серьезно спросил Мустафа. Джихангир кивнул. — Тогда поехали, брат. До рассвета совсем недолго осталось. *** Мустафа сжимал сломанную с северной стороны ветвь так сильно, что его пальцы побелели. — Мне надо вернуться. — Нет. — Если бы ты сразу сказал мне правду, Джихангир… — То ты бы был мертв! — вдруг выкрикнул младший. Он вообще никогда не повышал голоса, и Мустафа даже вздрогнул. — Ты не понимаешь, — мягко начал он. — Пусть так, но свою смерть я бы встретил храбро, как и подобает сыну султана. А это… это — трусливый побег. Джихангир посмотрел на оставленный позади Стамбул — где-то над Босфором уже занималась утренняя заря. — Нет, брат Мустафа, это ты не понимаешь, — голос Джихангира снова звучал тихо, как обычно, но твердо. — И никто из вас не понимает: ни ты, ни Баязид с Селимом, ни даже отец. Трон, власть — и есть смерть. Я думал, судьба ко мне безжалостна. Как же: моих братьев она наделила силой, отвагой, воинской доблестью, а меня — уродливым горбом. Но, благодаря этому, я смотрел на все со стороны, меня ведь никто не принимал всерьез. Путь к трону залит кровью, а сам трон стоит на костях. Разве ты не видишь этого, брат Мустафа?! Хотя бы ты? Старший покачал головой и опустился прямо на землю, рядом с миртом. — Мой маленький брат вырос умнее всех нас, а я и не заметил. — Ты смеешься. — Нисколько, — Мустафа потянул Джихангира за руку, и тот присел рядом, не выпуская ладонь из горячей ладони брата. — И что же мне теперь остается, Джихангир, ответь? — Жизнь, — прошептал Джихангир. Мустафа невесело усмехнулся: — Какая же это жизнь? — Свободная, — Джихангир внезапно встал, опираясь на брата, и показал на город в предрассветной дымке. — Вот — это то, что ты оставляешь, а там, — он махнул рукой куда-то вдаль, — весь остальной мир. Ты можешь делать, что хочешь, брат Мустафа! Ты можешь стать пиратом, как великий Барбаросса, и захватывать вражеские корабли. Ты можешь добраться в диковинные земли на краю земли и увидеть животных с тремя головами и птицу Рух. Ты можешь просто найти себе хатун по сердцу и прожить долгую жизнь в мире и любви. Ты можешь пойти в поход на неверных и стать самым великим воином, которого воспоют в веках. Это и есть свобода, брат. Просто живи… пожалуйста. Мустафа долго молчал, по-прежнему крепко сжимая миртовую ветвь. — А как же ты? — наконец, спросил он. Джихангир обернулся к нему и едва заметно улыбнулся. — А я, дай Аллах, однажды напишу об этом книгу. *** Уже сев на коня и взяв поводья, Мустафа вдруг поинтересовался. — Ты же выдумал эту легенду о ветках мирта, правда? — Выдумал, – кивнул Джихангир. — Но ведь среди всех легенд, которые рассказывают люди, большинство наверняка тоже выдумка. Просто легенды живы, пока в них верят. И я верю в то, что сказал. Так что не потеряй свою ветвь, брат Мустафа. — Я не потеряю. Никогда. И всегда приду к тебе на помощь, — старший усмехнулся, — даже из заморской страны, где живет птица Рух. Мустафа пришпорил коня, больше всего на свете надеясь, что ему хватит сил ни разу не обернуться. Миртовое дерево тихо шумело под теплым утренним ветром.