Безмолвие

Завтра всё будет иначе. По крайней мере, Мустафа надеется на это — и одновременно боится этого. Он всегда считал, что его разум верховодит чувствами, что он всецело может обуздать их, но наступает вечер, и в его покои стучится Мехмед. Стуки в дверь отзываются стуками в сердце Мустафы, и он, глубоко вдыхая, пытается унять это ежевечернее беспокойство. Мехмед творит с ним то, что пугает даже его — старшего сына Сулеймана, перед которым с готовностью преклоняют колени грозные янычары. Мехмед не считает это грехом, потому что он уверен, что никакая любовь не может быть грешной, и это в любом случае дар Аллаха. Он приводит в доказательство какие-то суры из Корана... Конечно, так их толкует только он, и в эти моменты Мустафа иногда видит в Мехмеде выражение глаз непокорной Хюррем. Дети славянки все такие разные, но каждый из них своенравен и неистов в своих чувствах. — Я боюсь вечеров, — говорит Мустафа, когда Мехмед подходит к нему сзади и обнимает за плечи, притягивая к себе. Они видят своё отражение в большом венецианском зеркале. Мехмед рассказывает, что похожее Хюррем подарила Сулейману много лет назад, чтобы он всегда видел в нём лишь её. — Почему? — спрашивает Мехмед и рывком разворачивает к себе старшего. — От тебя снова пахнет вином, зачем ты пьёшь перед нашими встречами? Без него ты меня не возжелаешь? Чёртовы тёмные глаза, огромные, с ресницами длиннее, чем у Михримах. Мехмед лишь чуть ниже брата, но этот полу-русский львёнок умеет смотреть снизу вверх так покорно и одновременно с тем бесстыдно, что Мустафа едва ли не срывается на рык, прижимая младшего к себе, жадно целуя его мягкие губы. Иногда Мустафе кажется, что Мехмед — главное и единственное оружие Хюррем, которое может его уничтожить. ...Мустафа не знает, как готовит себя Мехмед к их ночам, но в этих покоях он готов принять Мустафу сразу, тому не нужно начинать с осторожного проникновения пальцев. Мехмед разводит бёдра и прикрывает глаза, но Мустафа качает головой и переворачивает брата на живот — Мехмед горячий, горячий, как воск, плавящийся в огне свечи, и такой же податливый. Мустафа проводит языком между ягодиц брата, заставляя того застонать в подушку — у дверей стоят далеко не безмолвные стражи, кто знает, кому они на самом деле служат? Впрочем, он сейчас не думает об этом — Мехмед пахнет апельсиновым маслом, но ещё больше — пахнет своим желанием, и Мустафа пьянеет так, будто выпил далеко не один бокал, и толкается языком сильнее, обводит вокруг отверстия и снова проникает внутрь. — Пожалуйста, брат, — шепчет Мехмед. — Аллах, что ты творишь? Мустафа тянет его к себе, обхватывает сзади и зажимает рот — знает, что вскоре ничего не сможет заглушить стонов младшего. Самому же приходится изо всех сил закусывать губу. Мустафа легко входит и двигается сразу быстро, резкими толчками. — Я творю? — глухо спрашивает он. — Это ты, всегда ты, ты, безумец. Брат... Пика они достигают одновременно и после, лёжа рядом, Мехмед целует Мустафу во влажный висок. — Ты сказал, что я безумец? — Ну а как иначе? — улыбается тот. — Впрочем, я тоже. — Вот и хорошо, — Мехмед откидывается на подушку и тянется за прохладным щербетом. — Валиде всегда говорила, что настоящая любовь — наполовину безумие. Мустафа закрывает глаза, чувствуя тепло брата рядом. Впервые в жизни он согласен с рыжеволосой ведьмой.