Я помогу

С раннего утра в четвертой было невероятно шумно: все суетились, копошились, вздыхали, переговаривались вполголоса. Но, учитывая, что переговаривались все одновременно, голос периодически приходилось повышать, из-за чего в спальне стоял настоящий гвалт. В такой обстановке любой бы оказался незамеченным, даже если бы хлопнул дверью и демонстративно протопал через всю комнату. - Что здесь происходит? – Слепой, который вовсе не собирался ни хлопать дверями, ни топать, ни повышать голос, так и остался бы без ответа, если бы не стон, донесшийся с дальней кровати и послуживший лучшим объяснением. - Ему хуже! – выкрикнул Табаки. – Что делать?! Ему хуже! - Отправьте в Могильник, да и дело с концом, - посоветовал Черный. - Вот сам туда и иди, - великодушно предложил Шакал. - Да заткнитесь вы, - гаркнул Сфинкс. – Заткнитесь и разойдитесь. Ему и так дышать нечем, вы еще тут скопились. Окно лучше откройте. Кто-то метнулся выполнять указание, но Слепой, все время безмолвно стоявший поодаль и прислушивающийся к грохоту голосов, уже сделал это. - Мы не просто так скопились! Мы оказываем моральную поддержку и беспокоимся, чтоб ты знал! О, Слепой, - Табаки едва не подавился, соизволив наконец обратить внимание на вожака. – А мы тебя не заметили. Покорнейше просим прощения. Но тут такое дело! - Вот я и спрашиваю, что происходит, а мне никто ничего не торопится объяснить, - Слепой сделал пару шагов к общей кровати. - Волк заболел, - доложил Горбач, отходя от чужой постели. - Ясно, - Слепой кивнул. – Сфинкс, можно тебя на пару слов? С кровати Волка послышался особенно тяжкий стон, и суета вокруг страдальца возобновилась. - Говори, - Сфинкс не без труда пробрался к Слепому сквозь толпу желающих помочь. - На пару слов без свидетелей, - добавил Слепой, развернувшись и направившись к выходу из спальни. Сфинкс пошел следом. - Может, хоть ты мне объяснишь, что происходит? – поинтересовался Слепой, останавливаясь у окна в коридоре. - Волк заболел. - Это я уже слышал. Но что с ним такое, что его нельзя отправить в Могильник и при этом все на ушах стоят? – Слепой оперся локтями о подоконник. - А если его там надолго оставят? Он же только недавно вернулся после рецидива. И тебе не хуже меня известно, как тяжело Волк переносит пребывание в лазарете, - судя по интонациям, Сфинкс очень переживал. - Значит, пусть лежит и умирает, зато не в Могильнике? – Слепой издевательски-ласково улыбнулся, вопросительно изогнув бровь. - С чего ты взял, что умирает? – Сфинкс насторожился. - Унюхал. Сложно с чем-то перепутать запах гниения. - Тебе показалось, - в голосе Сфинкса совсем не было уверенности. - Да, - легко согласился Слепой, - наверно, это от очередной целебной настойки Шакала так несет. - Почему тебя вообще это волнует? - Просто спросил. Должен же я знать, что происходит в моей стае. Я все еще вожак, если ты помнишь, - Слепой нахмурился, дернув плечом. – Ладно, пусть полежит до вечера. Если состояние ухудшится, ты проследишь, чтобы его доставили в Могильник. А теперь иди, пока они его там дружно не прикончили своими стараниями. Сфинкс поспешил вернуться, Слепой направился в сторону Перекрестка. На завтрак по причине усиленной заботы о Волке никто не попал, но на обед Сфинкс выгнал всех, напомнив, что больному нужна хоть капля тишины и покоя. Табаки повозмущался для приличия, но все же согласился с тем, что надо бы подкрепиться самим и принести страдальцу еды. Удостоверившись, что помощь Волку в ближайшие сорок минут не понадобится, Сфинкс пошел вслед за остальными. Волк, изрядно утомленный суетой и лечением, от которого только тошно становилось, и наконец оставшийся в одиночестве, облегченно выдохнул и, откинув одеяло, сел на кровати. Страшно хотелось курить, но о том, чтобы встать и дойти до подоконника, он и не помышлял – голова сильно кружилась при любой попытке пошевелиться. Пришлось даже прислониться спиной к стене, чтобы сохранить равновесие. - Что с тобой случилось? – Слепой возник перед Волком как будто из ниоткуда. - Вот только тебя мне для полного счастья и не хватало, - вяло огрызнулся Волк. – Что, пришел насладиться мгновением триумфа? Понаблюдать, как пал твой злейший враг, неведомым недугом пораженный? - Я просто спросил, что случилось, - возразил Слепой, садясь на край кровати и кладя рядом с собой пачку сигарет и зажигалку. - Чертова мать Тереза, - Волк едва не зарычал от негодования, но желание курить пересилило волну раздражения, и он потянулся к пачке. – Какого лешего тебе от меня надо? Я заболел. Просто заболел. Или я, по-твоему, не могу? - Можешь, - Слепой согласно кивнул, тоже протянув руку и наткнувшись на ладонь Волка. – У тебя руки горячие. - Нормальные у меня руки, а вот у тебя ледяные, - Волк свою поспешно отдернул, едва сумев проглотить полный разочарования вздох – прохлады, когда пылало все тело, отчаянно не хватало. - Под дождем вымок, не так ли? – тихо поинтересовался Слепой, коснувшись пальцами чужого лба. - Дождя не было уже три недели, - пробормотал Волк, закрывая глаза и сдерживаясь из последних сил, чтобы не потереться о холодную ладонь – и уже не имело значения, что это ладонь Слепого. - Ты прекрасно понимаешь, о чем я, - отозвался тот, убирая руку. - Понимаю, о чем ты? Вообще ни разу, – Волк шумно выдохнул, раздраженно фыркнув. - Держи, - Слепой протянул ему прикуренную сигарету. - Обслюнявил, небось, - Волк по привычке скорчил гримасу отвращения, но все-таки прихватил зубами фильтр и глубоко затянулся; ему показалось, что боль, давящая на виски изнутри, начала понемногу утихать. - И все-таки? Это из-за дождя? – Слепой повторил оставшийся без ответа вопрос, выпуская сигарету из пальцев, чтобы не мешать. - Что ты ко мне привязался? Не было никакого дождя. Не бегал я под ним. И не нырял ни в какое озеро. И тем более не был в курсе, что вода там холоднее, чем твои руки, - Волк начал злиться. - Про озеро, кстати, я ничего не говорил. Но я тебя понял, - Слепой покачал головой. – Вечером тебя проводят в Могильник. - Чтоб ты сдох! - прорычал Волк. – Я не пойду. - Конечно, не пойдешь, - Слепой растянул губы в кривой усмешке. – Ты и на ногах-то не держишься. Тебя понесут. Ну, или потащат. Зависит от того, на что сил хватит. - Иди нахрен! Слепой пожал плечами, поднимаясь с кровати и собираясь незамедлительно привести пожелание больного товарища в исполнение, когда Волк вдруг затих, перестав излишне громко и обиженно дышать, и со слабым полустоном съехал по стене, выронив изо рта сигарету. - Нда, - Слепой обжег пальцы, вылавливая из постели окурок и туша его прямо о стену. Уложив Волка и накрыв одеялом, Слепой еще немного постоял рядом, словно ожидая чего-то, потом снова сел на край кровати и прижал ладонь к пылающему лбу, осторожно массируя виски. - Ну, раз не хочешь в Могильник, придется тогда мириться с моим присутствием в непосредственной близости от тебя, - хмыкнув, Слепой наклонился и, не убирая ладони, постепенно нагревающейся от перетекающей в нее по пальцам болезни, прижался губами к сухим губам Волка. Мягко скользнул кончиком языка по солоноватым от крови трещинкам, слизывая горечь, впитывая усталость, делясь жизненной силой. - Скоро станет легче, - пообещал Слепой, отстраняясь. Он поглаживал Волка по волосам, неторопливо перебирая пряди, до тех пор, пока не услышал, как выровнялось тяжелое беспокойное дыхание. Слепой поднялся, пошатнувшись от внезапного головокружения, поморщился, судорожно сглотнув, и, кое-как добравшись до своего матраса, рухнул лицом в подушку, не удосужившись даже накрыться. - Точно гребаная мать Тереза, - услышал он перед тем, как совсем отключиться, и не был уверен, что Волк действительно это сказал, но все равно довольно улыбнулся. Ближе к вечеру вся четвертая погрузилась в почти траурное, гнетущее молчание: никто ничего не говорил, ни о чем не спрашивал и даже не рисковал лишний раз пошевелиться, чтобы не наделать ненужного шума. Только Волк, напрочь игнорируя атмосферу всеобщего трагизма, перебирал гитарные струны, на ходу сочиняя песню о глупом и опрометчивом поступке одного, как ему казалось, умного человека. У Слепого был жар.