Безумие

      – Ты убила их! – голос Майкла дрожит от гнева, но руки, сжимающие пистолет, недвижимы. Интересно, он долго тренировался, чтобы правильно держать оружие? – Ты убила маму и папу!       Молчу, разглядывая носки истерзанных туфель. Дуло пистолета упирается мне в затылок, и я не рискую двигаться. Малейшее движение, и я труп. Майкл не будет шутить – он доведен до отчаяния и хочет отомстить. Я его понимаю – будь я мальчиком лет двенадцати, наверное, поступала бы так же.       Я ни о чем не жалею. Разве что о том, что не выросла сантиметров на двадцать выше. Сейчас мой рост – мое проклятие. Маленькому Майклу даже не нужно становится на цыпочки, чтобы приставить пистолет к моему затылку.       Не поворачивая голову, смотрю вверх, затем в сторону и стараюсь не думать о том, что произойдет через минуту. Перед лицом смерти только и остается, что любоваться пейзажем. Какая ирония!       Под ногами валяются пустые чемоданы, припорошенные белым, похожим на снег, песком. Слева – растерзанная палатка, ржавая машина, застывший навеки детский флюгер. Справа – высохшие деревья, похожие на обглоданные кости. А над головой, словно насмешка над безжизненным миром, покачиваются домики для птиц. Когда-то цветущая лужайка теперь так же мертва, как и души выживших.       – За что ты убила их? – спрашивает Майкл. – Они не сделали тебе ничего плохого!       Мне хочется смеяться и плакать, но, стиснув зубы, я по-прежнему молчу. Что я, его учительница, вечный пример для подражания, могу сказать?       Я учила Майкла, что убивать – плохо, что все люди равны, что жизнь прекрасна. И теперь должна убить его. Объяснить мальчику, что его семья была обречена с того момента, как забрала у моего сына еду, я даже не пытаюсь – он не поймет.       Слышу, как он сопит. Дыхание неровное, хриплое: скорее всего, мальчик простужен. Неудивительно – ночи в пустыне беспощадно холодные, а о нем, маленьком и беззащитном, позаботиться некому. На мгновение мне становится жаль Майкла. Но лишь на мгновение. Я уверена, его родителям моего сына жаль не было. И это придает сил.       Надо лишь придумать, как выбить из детских рук пистолет.       Я хочу рассказать ему о том, как, пережив ядерные взрывы, хотела пережить и Угасание. О том, как отбиваясь от обезумевших горожан, добывала еду. О том, как собирая по капле воду из сломанной колонки, поила больного сына. О том, как хотела спасти семью… Но не говорю ни слова. Знаю, этот дрожащий кусок мяса, не поймет меня. Майкл безумен, и не опустит пистолет. Ему некуда идти, он испуган и может думать лишь о мести. И, как бы дико это ни звучало, я его понимаю. Мы оба связаны обязательствами: он перед своей семьей, я – перед своей. Он не имеет права отпустить меня, я не имею права умереть.       – Зачем ты это сделала? – Майкл говорит с трудом, еле ворочая языком. И я только сейчас понимаю, что не знаю, как он выжил. Переждал налеты в городе? Прибился к одной из группировок? Нашел убежище на другом берегу? Смелый мальчик с безграничной силой воли. Я почти горжусь им.       – Зачем, Ди?! – повторяет Майкл. Я не вижу его лица, но мне кажется, что он плачет – сиплый голос дрожит от слез, а пистолет, который мальчик сжимает в руках, елозит по моему затылку, будто живой.       Ослабевшие пальцы Майкла давят на курок, и я, одержимая жаждой жизни, больше не могу себя контролировать: кидаюсь на оружие, словно животное. Пистолет летит в сторону, и пальцы против воли впиваются в горло Майкла. Я душу его самозабвенно. Так, словно делала это всю жизнь. Тихая, мирная учительница этики, любимица детей… Это Угасание изменило меня? Или я всегда была такой?       Ловя воздух ртом, Майкл что-то отчаянно хрипит, и я прихожу в себя. Разжав пальцы, падаю на колени и кусаю себя за запястье, силясь болью побороть охватившее меня безумие. Я не могу убить ребенка. Я выше Угасания, и оно не сломает меня! Я останусь человеком что бы ни произошло!

****

      ...с трудом открываю глаза, но тут же закрываю их – солнце в зените слепит меня, привыкшую к темноте. Подняться нет сил, поэтому просто лежу, чувствуя, как безжалостные лучи обжигают облезающую кожу. Кажется, что болит каждая клеточка измученного, молящего об отдыхе тела. Ладони – в царапинах, на коленях – толстая корка из пыли и сукровицы, во рту – странный металлический привкус. Кровь?       Этот странный, непривычный привкус приводит меня в себя. Глаза открываются, словно сами по себе – как у куклы. Остается лишь хрипло произнести «мама», и сходство будет налицо. Сломанная кукла, брошенная на помойку…       Пустые чемоданы валяются вдалеке, кормушки для птиц по-прежнему покачиваются в такт ветру, Майкл, свернувшись клубочком, лежит рядом. Там, где я оставила его. Все, как и должно быть, только…       Я сразу понимаю в чем дело. Хочу кричать, но сил нет. Пытаюсь отползать подальше, но падаю, не одолев и метра. И понимая, что не сдвинусь с места, тихо скулю от ужаса. Боже, что я сделала?!       Кровь на губах печет, словно огонь. Его кровь. Кровь Майкла.       Господи, прости меня!       – Лучше бы ты умерла, – шепчу похожими на подошву башмаков губами. – Лучше бы ты пошла за Джоном. Тварь…       Будь у меня силы, я бы ударила себя.       ...Снова забытье. Когда прихожу в себя, чувствую, что сжимаю в руках что-то холодное. Продолговатое и холодное. Боюсь думать, что это. Хоть бы не кость! Я не переживу этого.       Приоткрываю один глаз: пистолет.       Хвала небесам! Вот оно, избавление! Конец моей агонии, конец мукам беспокойной совести, конец животному существованию.       Из последних сил щелкаю затвором и приставляю оружие к виску. Мучительная жажда, неутолимый голод, облезающая кожа… Мне больше нет до этого дела. Для меня все кончено. Пистолет – мое спасение…       …он не заряжен. И никогда не был.