Анестезия

Сначала мне немного не по себе, что это всё-таки получилось. Кажется, что в комнате не осталось больше никаких звуков, кроме дыхания. За окном почти ночь. Свет даёт только включённый ночник, внизу на кухне гремит посуда. Но теперь я думаю, что это здорово. Так удачно. Как будто подарок мне перед Рождеством – так что я не должен ничего боятся. В какой-то степени мне это наверное не нравится. Происходящее по-извращённому невозможно, потому что ты в моей власти – но на самом деле это не так. Скорее это игра в то, что ты в моей власти. Я же не могу сделать с тобой всё, что хочу – но в моём воображении разыгрываются невероятные сцены. Я ненавижу Стэна Марша больше за то, что с ним ты такой. Покорный. Лежишь, умиротворённый, ровно дышишь, как будто находишься в безопасности. Правильно, зачем тебе боятся Стэна, он же ничего тебе не сделает. Даже если напросишься – не сделает. Ты с ним согласен на всё, потому что он довольно предсказуем в своих реакциях, и ты знаешь, что за определённые границы он никогда не выйдет. Все называют это «нормальностью», однако на самом деле это ограниченность, и ты, соответственно, теряешь очень много, когда в твоей личной зоне только эта вот адекватность. Ты теряешь то, что никогда не сможешь испытать, хотя шанс у тебя есть. И ты теряешь то, что делает тебя таким… привлекательным?.. -У тебя с ним ничего не будет. Тебе нельзя доверять такие вещи,— говорил Кенни, бессовестно дымя сигаретой прямо в комнате. -Заткнись, это не твоё дело, нищеброд,— я смотрю на его исполосованную спину. В следующий раз я сниму с него кожу и обобью ею какую-нибудь книжку – в ней я буду писать обо всём, что планирую когда-либо сделать с каждым, и особенно с Кайлом. Чтобы не забыть. Буду помечать птичкой, что успел, а что нет. Кенни повезло – канцелярский нож плохо режет мясо. -Не выйдет,— повторяет Кенни.— Ты разобьёшь его, как вазочку. Он не я, знаешь ли. -Рот зашью,— говорю я, чтобы он замолчал. Повторяюсь, мы уже это проходили. Стежки у меня такие неровные. Ты действительно не Кенни. Ты – на один раз. Нет, ты как Кенни – на один раз, и поэтому так мне не хочется. Всё-таки нужно беречь, что имеем. Кажется, я впервые думаю о том, что ты хрупкий, и что мне явно придётся быть осторожным, чтобы не покалечить. Не сейчас, а потом когда-нибудь. Ты же не думаешь, что проведёшь остаток жизни у Стэна за пазухой? Он тебя испортит. Он убивает в тебе всё лучшее… А я сейчас смотрю на тебя и наверное даже не знаю, что с тобой делать. Хотя я не жалею. Потому что самое замечательно уже произошло. Ты так славно брыкался, колотил меня кулаком и царапал пальцы. Когда ты, наконец, обмяк, повис у меня на руках, и твои глаза закатились, я почувствовал острый приступ возбуждения. Как будто я всё-таки окончательно победил. Как будто ты умер. Но я подумал про Кенни и решил, что не хочу, чтобы ты умирал. Хлороформ – это только репетиция твоей смерти. Мы не будем доводить всё до такого конца, мне просто хотелось посмотреть. С тобой это невесело. С Кенни да – тело ещё тёплое, кровь густеет, и все мышцы по-особенному расслабляются, прежде чем закостенеть. А ты в таком случае будешь уходить так далеко и безвозвратно, что мне отвратительна даже мысль об этом – если бы так было, я бы тебя забальзамировал, чтобы знать, что ты у меня есть. Правда, я бы не взглянул на тебя ни разу – ты не должен быть таким. Мне больше нравится, когда ты говоришь, когда машешь руками и сжимаешь кулаки, когда смотришь, когда поджимаешь губы, когда запускаешь пальцы в волосы, когда толкаешься, швыряешь предметы, смеёшься и плачешь… Особенно плачешь, хотя чем старше становишься, тем реже я это вижу. Иногда я хочу убить Стэна только для того, чтобы ты заревел. Но мы всё-таки живём по другим правилам, и максимум, что я могу – это разыграть его смерть так убедительно, как только можно. Я сижу на кровати рядом с тобой. Тикают часы, и я не помню, сколько у нас времени. Ты просто спишь, хотя я и думаю о том, что тебя бы хоронили в чёрном костюме, если бы ты и правда умер. Одна твоя рука покоится на груди – она сползла туда после того, как ты пытался оторвать платок от своего лица. Вторая лежит свободно рядом с тобой. Я даже не знаю, как тебя коснуться. Странно так получается. Я опять сравниваю тебя с Кенни. С ним не возникает никаких вопросов – с ним можно всё, и ему всё равно, что бы я ни делал – лишь бы деньги, жратва и сигареты. Тебе же не всё равно. С тобой ничего нельзя себе позволить, и я на самом деле стараюсь сейчас переступить через себя. Поразительно, какой силой обладает твоё «нельзя». Беру твою руку, тяну к себе, рассматриваю её так близко не сжатую для удара, не показывающую фак – тонкие пальцы, даже нигде не порисованные ручкой, хотя у нас было 6 уроков – ну, правильно, ты же всегда суёшь их под кран после туалета. Ногти не обкусаны, обрезаны, белые полумесяцы – не удивительно, что ты так больно царапался. Мне бы хотелось быть хиромантом, чтобы прочитать где-нибудь на твоей ладони своё имя. Оно там наверняка есть, хотя на руке у тебя удивительно мало линий по сравнению со мной. Но у Кенни ещё меньше – я рассмотрел, когда выдирал ногти. Наклоняюсь к твоей шее – грудь мерно вздымается, кожа кремовая, ровный и явно еврейский оттенок – ты не белый, как Кенни. Тот никогда не успевает толком загореть до того, как снова сдохнет. А вот ты – другое дело. Я не знаю, с чем сравнить – с молочными коктейлями? С сильно забелённым молоком кофе? В любом случае, это определенно что-то съедобное… Трогаю твои волосы. Они меня здорово бесят. Я даже тянусь за ножницами, лежащими на тумбочке, и состригаю длинную спиральную прядь – ты и не заметишь, у тебя полная шапка таких же. Я сделаю из этой пряди куклу Вуду и буду тыкать в неё иголки. Я не знаю зачем ещё мне эта прядь, но я хочу, чтобы она у меня была. Я убираю ножницы подальше, чтобы больше никак тебя не попортить. Трогаю ресницы – густые и рыжие, трогаю острый подбородок, касаюсь немного выступающих скул, рыжих бровей, приоткрываю большим пальцем губы, обвожу контур – они у тебя искусаны, потрескавшиеся. Что, жид, на улице со Стэном целовался? Небось не брыкался и не орал. Два придурка… Силой толкаю пальцы тебе в рот, размыкая зубы, суну до упора, щупая влажный тёплый язык. Добавляю ещё один палец, почти вынимаю их, погружаю обратно – чёрт возьми, я бы сунул тебе в рот что-нибудь более существенное. Я бы трахнул тебя в рот пусть даже такого безучастного. Но вообще, мне хочется, чтобы ты знал и видел, осознавал, ненавидел, морщился и плевался. Но это не сейчас, это будет позже, обязательно будет, потому что я говорю: Стэн тебя испортит. Ты помрёшь с ним со скуки… Но ты не останешься у него, нет – я тебе это гарантирую. Я вынимаю пальцы и наклоняюсь совсем близко к твоему лицу. Губы влажные, и до ненормальности доступные. Сжимаю твою безвольную ладонь. Я почти поцеловал. Эти губы, которые постоянно недовольны, уголки всегда опущены, которые кривятся и сжимаются в тонкую полоску. Которые улыбаются Стэну, которые ухмыляются мне. Но нет – зветит твой мобильник, и я вспоминаю, что их целует грёбанный Марш. Постоянно. Я бы никогда так не наклонился к Кенни, я бы и не подумал даже. Я слышал, с проститутками не целуются. Мне вообще противно. И с тобой тем более – их целует Марш, и ты так рад… Я вынимаю из твоих джинсов телефон, отключаю звонок твоего Стэна и нахожу камеру. Выбираю ночную съёмку, целюсь точкой объектива… Знаешь Кайл, ты ведь абсолютно прав будешь, если испугаешься, когда проснёшься. Теперь у меня есть уважительная причина. Я закрываю глаза и тоже целую. Совсем недолго. Это неинтересно, потому что ты всего лишь спишь. Телефон запечатлевает фотку, и я шлю её в ММС. Стэну – кому же ещё?.. У меня много терпения, Кайл. Для тебя – бесконечно много. Я бы мог сейчас проверить, как реагируют спящие на разные вещи. Я бы мог попробовать так много из того, что у вас с Маршем посчиталось бы изменой. Но я подожду, ведь смысл-то не в этом. Смысл не в том, чтобы ты не знал. Мне просто было интересно, что я почувствую. И Кенни был чертовски прав. Но не во всём. Сейчас мне бы даже хотелось, чтобы ты проснулся. Я кладу твой телефон на место и поднимаюсь с кровати. Накидываю куртку и беру с собой сигареты. У меня могло бы быть сейчас несколько часов с тобой, но они мне не нужны. Эти часы должны быть у нас, а не у меня. Если мне захочется куклу – это будет Кенни. Белая, алебастровая, шарнирная, негнущаяся. Молчащая. Кенни замечательный, когда затыкается. -Поросёночек, ты уходишь? Так поздно? А как же твой друг наверху?— мать выглядывает из кухни, держа в руках выключенный миксер. -Когда он проснётся, скажешь ему, чтобы валил домой. -Проснётся? Он спит? Бедняжка… Так устал? -Точняк…— усмехаюсь я, справляясь со шнурками.— Я его загонял нахрен. Я у Кенни. -Надолго? -Ночую у него. Нужно срочно переключится, уйти подальше, пока чего не случилось… Нужно слить вдохновение туда, где об этом никто не узнает. А пока – всё спокойно. Овцы целы. Хлопает дверь. На улице зима. Город спит. 18:31 28.11.2010