Покорность

Покорность и подчинение. Он видел это в каждом ее взгляде, в каждом движении. Она стала первой, кто взглянул на него почти как на Бога. Первой, кто почитал его почти как Бога. Первой, кто безропотно выполнял любой приказ. Наивная девушка с большими пронзительно-зелеными глазами. Он был уверен, что стоит ему показать пальцем на кого-нибудь и сказать, что тот угрожает ему, она бы точно вцепилась в горло незнакомцу. Она бы рвала, словно доберман. Она терзала бы, хоть совсем не умеет этого делать. Но он не говорил этого. Вместо таких страшных фраз она слышала только что-то вроде: «В Лимбе неспокойно, что-то происходит. Ты должна разведать, узнать, рассказать». Или: «Открой ворота». Но он знал, что никогда не скажет ей того, что она желает услышать. Он видел ее насквозь. Он понимал, чувствовал, что ее сердце бьется чаще, когда он появляется в поле ее зрения, когда говорит с ней, когда случайно-намеренно дотрагивается. Ему нравилось, как она вздрагивает, ощутив его прикосновения. Даже если это действительно произошло случайно, и он совсем этого не хотел. Ее реакция была такой странной, такой забавной, такой… вызывающей зависимость. Ее день рождения. Она молчала все утро. Она не просила подарков, не просила себя поздравлять, она ничем не выдала того, что этот день как-то отличается от остальных дней. Что он не такой, как, скажем, вчера или позавчера. Но Вергилий знал. Знал, что сегодня она стала еще на год старше. Знал, какого подарка она желает больше всего на свете. Но он мог сделать ей этот подарок лишь частично. Он умеет врать. Но врать, глядя в болотную зелень бездонных глаз, ему не хотелось. Не по этому поводу. По какому угодно, но только не по этому. А значит… — Кэт, ты не могла бы зайти ко мне? — Что-то срочное? — ее слегка взволнованный голос в трубке. Он ведь никогда не звал ее просто так. — Нужно кое-что решить, — туманно ответил он. — Буду через… десять минут, — она посмотрела в зеркало заднего вида, решая, когда можно развернуться и поехать туда, где ее ждали. Где она была нужна. Пускай хотя бы по делу. — Ты хотел что-то решить? — она следила взглядом за каждым его шагом. Видела, как он ставит Ямато у стены, как с его плеч соскальзывает пальто. Она почти считала каждый глухой стук, с которым его ботинки соприкасались с ковром на полу. И этот звук до странности совпадал с ее пульсом. Он все ближе. Ближе. И вот уже ей приходится задрать голову, потому что он стоит вплотную, а она не вышла ростом. — Не сегодня… — шепчет он. — Но… ты же сам… почему? — она хлопает ресницами, как маленький ребенок и вздрагивает от того, что рука в перчатке касается ее щеки. Она видит смеющиеся глаза, холодные искры в их глубине. Она чувствует его теплое дыхание. Все ближе, все больше. Все горячей. Немного шершавые губы на ее губах. Даже закрыв глаза, она уверена, что он улыбнулся. Уголками губ. Насмешливо, саркастично, надменно. Она знает, что он делает ей одолжение. Но сегодня она не хочет в это верить. Ведь в самый первый раз она целует кого-то без отвращения. В самый первый раз чужие ладони, скользящие по ее спине, вызывают теплую волну, электрический разряд, проникающий до самого сердца, распаляющий, обжигающий. — С Днем Рождения, Кэт, — шепчет он, на секунду оторвавшись от ее губ и снова прильнув к ним в конце фразы. Она от души радуется сейчас, что небольшого роста. Вергилий обхватил ее ноги, забросил себе на талию. А Кэт, словно ребенок, обвила его шею и прижалась так, словно не выпустит его из объятий даже под страхом смерти. Мягкость. Она ощущала ее спиной. Большая постель, на которой ее шеф наверняка очень сладко спит. Постель, в которой Кэт хотела бы встречать много рассветов, глядя на закрытые веки начальника… нет, любимого. Гладить его пепельно-белые волосы, зачесывать их назад так, как он любит. И вот теперь она здесь. Пусть только на один вечер. — Вергилий… — шепот срывается с пухлых, чуть покрасневших от поцелуя губ. Она выгибается навстречу, слышит слабый жужжащий звук. Молния на ее кофте расстегнута. Легкая маечка задрана наверх. И снова эти шершавые губы. Но уже ниже, на животе. Проворные руки в перчатках замерли где-то возле пуговицы на ее шортиках. Расстегнули. Стянули. Чуть прохладный воздух касается бедер, с которых было снято белье. Рука в перчатке проворна. Пальцы шалят там, где Кэт сама не всегда решалась себя коснуться. Маечка еще выше. Другая рука скользнула по спине Кэт, ловко сжала, а затем отпустила застежку на лифчике. И снова губы. На затвердевших сосках. Сначала на одном, потом, незаметно — на другом. Так сладко, так волнительно, так распаляющее. — Вергилий… Но он не слушает. Потому что и так знает. Скидывает ботинки, нажав на пятку одной ноги носком другой. Он не делает так обычно, но нельзя же заставлять именинницу ждать. Кофта с V-образным вырезом падает подле постели. Прервав свои шаловливые пальцы лишь на секунду для того, чтоб избавиться от верхней части одежды, Вергилий возобновляет сладкую пытку, с удовольствием наблюдая, как подчиненная дрожит от восторга и возбуждения. С наслаждением слушая ее учащающиеся и все более рваные вздохи. — Позови меня снова… — приказывает он. И она, как всегда, подчиняется. — Вергилий… — в горле пересохло, но от этого имя прозвучало особенно страстно, особенно умоляюще. Она попросила. Как он хотел. Так, как надо. Звякнула пряжка на ремне. С легким щелчком расстегнулась пуговица. Одно тело стало ближе к другому еще на пару десятков сантиметров. А может, и чуть больше, потому что два дыхания снова скрестились. Снова горячий язык проник между приоткрытых раскрасневшихся губ, словно пробуя на вкус звуки имени. Она закрыла глаза, почувствовав, как он наполняет ее собой. Но только на мгновенье. Она желает видеть его, ведь он для нее — божество. Самое прекрасное, что может быть на свете. Начальник, спаситель, повелитель. Она подается навстречу каждому движению. Она никак не решится запустить пальцы в его волосы. — Еще… еще… — умоляет она и сама ужасается собственной дерзости. Но он только усмехается. Не упрекает. Он делает так, как хочет она. Впервые за все это время…