Портрет

- Я хочу тебя нарисовать. - заявляет как-то за завтраком Ганнибал. В тот день на светло-голубых тарелках покоятся, подобно мозаике, мелко порезанные овощи, запечённые в яичнице - просто и быстро, но почему-то очень вкусно, а из рук Ганнибала - почти изысканно. Он заявляет это, глядя поверх стакана с апельсиновым соком, который он поднёс к губам, сквозь мягкую улыбку. Уилл неминуемо смущается. - Ты и так это постоянно делаешь, я видел. - и действительно, последнее время этюдник Лектера был заполнен карандашными набросками этих буйных кудрей и ясных глаз. Уилл ковыряется в тарелке и страшно заинтересован в том, что можно найти в недрах яичницы. - Не так, - донышко стакана чуть звенит при соприкосновении со столешницей, - это всё только эскизы. Я хочу нарисовать тебя в полный рост, обнажённым. На это вполне можно потратить выходной. Ганнибал не предлагает и не спрашивает. Его интересует только, вызывает ли эта идея резкое отторжение - это может послужить единственным и поворотным аргументом "против". Но Уилл не то, чтобы уж и не одобряет. Выходной у агента ФБР очень относителен, но Уилл надеется, что в эту субботу покой Балтимора ничто не нарушит. *** Рукава рубашки Ганнибала закатаны, демонстрируя сильные руки. Это открытый жест соблазнения - но способности Уилла к поиску мотивов действии не умаляют красноречивости языка жестов. Лектер положил его на кушетку тёмно-зелёного бархата, прикрыв узкие бёдра простынёй, а сам сел в кресло напротив - на Грэма сбоку падал рассеянный, мягкий солнечный свет, и золотистые лучи грели ему спину. Вся его чудесная, смущённая поза говорила сама за себя - сведённые плечи, близко стоящие локти, на которые он опирался, и взгляд направленный куда-то вдаль - и украдкой мечущийся в сторону Ганнибала. Скрип карандаша, его тихий шорох и щебетание птиц слились в единую мелодию откуда-то из далёкого прошлого. Тело Уилла было прекрасно до последней чёрточки. Близорукий парень совсем не желал этого видеть - но глаза Лектера были открыты, как же можно пренебречь тем, чтобы пролить на это свет истины? О, вся эта затея была направлена на то, чтобы Грэм уловил его желание рассказать в такой форме о красоте Уилла. От того, что Уилл знал истину, она не становилась менее сладкой. Шальной взгляд зелёных глаз нет-да-нет, а возвращался к его фигуре. Надо нарисовать его глаза именно такими - направленными словно бы за спину зрителя (только Ганнибала) и сохранить этот смущённый, но счастливый взгляд. О, Уилл, он всегда понимал не с полуслова - с полужеста. Солнце стало отдавать красным и оранжевым, и Грэма почти разморило. День казался колыбелью спокойствия, и там, за пределами дома, мира не существовало вовсе. Был только свет, греющий его кожу, запах дерева и Ганнибал, смотрящий на него со странной, невыразимой нежностью. До следующего утра можно было верить, что всё хорошо.