Дом Солнца

Его привели в самый большой шатер, сняли все кандалы, оставив только браслет на лодыжке, и приковали цепью к центральному несущему шесту — основе шатра. Шен мог лишь смотреть, как его окружают хмурые лица простых солдат. Полупьяные, перекошенные, изуродованные шрамами в многочисленных сражениях суровые люди, не знающие, что такое сострадание.. — Подачка с царского стола, — прошипел кто-то за спиной Шена. — Нас кормят объедками из Дома? — Вы удостоены чести исполнить наказание, — бесстрастно проговорил сопровождающий. — Убивать раба запрещается, калечить и вредить его здоровью запрещается. В остальном он ваш. Развлекайтесь. Шен затравленно оглядывал окружившую его толпу, понимая, что бежать некуда. И невозможно. Сопровождающий его конвоир степенно удалился. К Шену подскочил неприятный тип с крысиным лицом: — Что ты сделал, скажи? Говори! Шен расширенными глазами смотрел на него, стараясь не дышать — из его рта несло гнилью и перегаром. — Ну? — солдат небрежно ударил его кулаком в солнечное сплетение и Шен осел на пол, хватая ртом воздух и пытаясь вздохнуть. — Я сказал отвечай! Ну? Отвечай, подстилка! Зазнался там у себя с высокородными, с простыми солдатами теперь и разговаривать брезгуешь? От-ве-чай! — солдат продолжил избиение, с каждым словом отвешивая новый пинок в живот и по ребрам сжавшемуся на земле парню. Шен пытался заслоняться руками, но получалось плохо. — Эй-эй, остынь, — кто-то пытался успокоить разбушевавшегося солдата. — Так от него и к утру ничего не останется, а ты не единственный, кто хочет с ним развлечься. К Шену приблизился кто-то еще. — В позу, — приказал он. Шен не стал уточнять, в какую, тело машинально отреагировало, приняв первую, исходную, которой учат любого раба с первых лет жизни (или рабства): на колени, бедра разведены, руки за спиной, голова опущена. Покорность и подчинение. — Это и есть ваша поза? Нелепость, — загоготал кто-то за спиной, и Шен получил сильный пинок между доверчиво разведенных ног. Вскрикнув, раб сложился пополам, но его тут же схватили за волосы и рывком повалили на спину. Кто-то тяжелый сел на него, придавив к земле и начал рвать на нем рубашку. Шен не сопротивлялся, он понимал, что это спровоцирует их лишь избить его еще сильнее. Чей-то сапог врезался Шену в скулу, и его обожгла острая боль. "Зачем, зачем?" — стучала в его сознании мысль. — "Ведь вы же всё равно меня изнасилуете, зачем еще и бить? Я же не сопротивляюсь". Но им было всё равно. Кто-то грубо схватил парня за сосок и сильно оттянул. Шен выгнулся и стиснул зубы. И тут же чья-то рука раздвинула ему ноги и на него навалился рябой верзила. "Ну хоть изо рта у него не пахнет", подумал про себя Шен. — Была бы девка, было бы лучше, — прогоготал он товарищам. И, обращаясь уже к Шену, — я не играю в ваши утонченные мужские игры. Так что теперь ты девка, понял? Стони, как девка, веди себя, как девка, кричи и умоляй, как положено девке. Понял? Понял меня? — он вцепился Шену в волосы и тряс, требуя утвердительного ответа. У парня выступили слезы от боли, он не мог даже кивнуть. Но верзила продолжал трясти его. — Да, — одними губами прошептал Шен. — Громче! И так, как у вас там принято к хозяевам обращаться. — Да… господин, — его голос сорвался. О Проклятый бог! Нельзя, нельзя сейчас показывать слабость, иначе эта свора просто растерзает его. — И иметь я тебя буду в той же позе, что и девок. Раздвинь ноги, и будешь держать их сам. Шен молча повиновался, чувствуя, как сознание "уплывает" и он уже находится не здесь, а в другом, лучшем мире. Мире, где нет жестокости и боли, где все люди благородны и равны. С ним такое периодически случалось, когда сознание отказывалось принимать жестокость происходящего, и погружалось в себя. Быть может именно поэтому, благодаря этой способности уйти в себя, несмотря на всё то, что с ним проделывали, Шен всё еще не сломался, не потерял себя и не превратился в жалкое подобие человека, как некоторые другие рабы. Насильник начал вбиваться в парня, ни капли того не жалея и не нежничая. Он вообще не считал Шена человеком, который может чувствовать. Раб это просто вещь, тем более не своя, игрушка, которой дали попользоваться — чего ее жалеть? Шен чувствовал это отношение, видел его в глазах этой своры, и не стал просить их быть аккуратнее. Это ничего не изменит. Мольбы только раззадоривают насильников и они нарочно стараются причинить еще больше боли, чтобы услышать еще больше просьб — этот урок Шен выучил уже давно, так что теперь он лишь кусал губы, отворачивался и старался не кричать. — Как думаешь, почему без смазки? — пыхтел сверху рябой, вбиваясь, наконец, полностью. — Потому что девки текут сами. А ты хуже девки. Даже не течешь. Ну же, давай! Теки! Теки! Он начал вдалбливаться резкими грубыми рывками. Безумная раздирающая боль сводила Шена с ума. Она затмевала разум. Не понимая, что делает, Шен выгнулся, как струна, пытаясь отстраниться, отвернуться, уползти, деться хоть куда-нибудь отсюда. Но это было невозможно. Он так закусил губу, что чувствовал вкус своей крови. Машинально он уперся руками в верзилу, отстраняясь и отталкивая его, но это привело лишь к тому, что через мгновение кулак рябого врезался Шену в зубы, оглушив на несколько минут. Сквозь туман от слез перед глазами и доносившийся до него пьяный гогот, Шен почувствовал, как между бедер потекло что-то горячее. Теперь верзила стал легче двигаться в нем. — Можешь же, если захочешь, — гоготнул рябой, собирая и размазывая по своему члену кровь Шена. — Так держать, подстилка. Мир вокруг плыл, пьяные голоса отступили. Дикая, разрывающая изнутри боль поглотила все остальное и пульсировала, с каждым толчком становясь всё сильнее и острее. Все свои силы Шен тратил на то, чтобы просто дышать. Сделать очередной хриплый вдох — оказывается, это невыносимо трудная задача, требующая полной концентрации. Он уже не помнил, кричит он или нет, он не понимал, где находится, он лишь молился, чтобы это быстрее закончилось. Кончи уже, кончи же скорее! Пожалуйста! И оставь меня в покое… Наконец, рябой пару раз дернулся и обмяк, впечатав Шена всем своим весом в земляной пол. — Эй, пошел! Я тоже хочу! Кто-то стащил удовлетворенного верзилу и его место тут же занял следующий: блондин со шрамом на лице. Шен погружался в пучину темноты, он падал, плыл, снова падал, и фоном ко всему была неотступающая сильная боль. Радовало только то, что после первого насильника стало легче: кровь Шена смешивалась со спермой рябого, и другие уже легко входили в парня, скользя внутри. Никогда еще так сильно парень не хотел отключиться. Он молился, чтобы его вырубило, чтобы кто-нибудь крепко врезал ему по голове и блаженная темнота укутала бы несчастного, спасая от боли. Но сознание, словно назло, никак не покидало его. Он видел, он понимал всё, что с ним происходит, с ужасом осознавая, что эти моменты крепко фиксируются его памятью, чтобы после приходить к нему во сне. Блондина со шрамом сменил косоглазый широкоплечий остолоп, который вбивался в него так, будто забивал гвозди. От каждого толчка Шена скулил, впиваясь ногтями в каменистую землю. Кажется, ногти он себе содрал. Потом его перевернули на живот и кто-то навалился сверху, но его Шен уже не видел. Да и не хотел видеть, если честно. Он просто терпел. Надо концентрироваться на дыхании. Тогда боль чуть отступает. Вдох… Одинокая птица над полем кружит, Догоревшее солнце уходит с небес Вспомнилась Шену старинная колыбельная, которую ему пела мать. Тогда он разбил коленку, поскользнувшись на каменистой тропинке, и ему казалось, что это самая ужасная боль в мире, которая никогда не пройдет. Тогда мама и пела ему эту песню. Песню, которая учит бороться и терпеть. Выдох. Если шкура сера и клыки что ножи, Не чести меня волком, стремящимся в лес. Лопоухий щенок любит вкус молока, А не крови, бегущей из порванных жил,... Вдох. Если вздыблена шерсть, если страшен оскал, Расспроси-ка сначала меня, как я жил. Шен сам не заметил, как начал шептать священные слова вслух. Странно, но ему становилось легче. Боль не уменьшилась, нет, но она отступила на край сознания, обидевшись, что теперь ей не уделяют внимание. Кто-то рванул парня за волосы и впечатал его лицо в земляной пол. — Хах! Смотрите, он еще и поёт! — Какая занятная игрушка. Шен зажмурился, продолжая шептать слова песни, что давала ему опору. Я в кромешной ночи, как в трясине, тонул, Забывая, каков над землей небосвод. Там я собственной крови с избытком хлебнул - До чужой лишь потом докатился черед. — Его в балаган продать надо. — Может, его как раз из балагана и выкупили! Вокруг заржали. Я сидел на цепи и в капкан попадал, Но к ярму привыкать не хотел и не мог. И ошейника нет, чтобы я не сломал, И цепи, чтобы мой задержала рывок. — Эй, девка, тебе рот нечем занять? — голос рябого совсем близко, чуть не над самым ухом. — Ничего, мы этим займемся! — Конечно, он же намекает нам, что хочет пососать! Тот, кто сейчас безжалостно трахал его, надавил на поясницу, заставляя выгнуться так, будто это Шен просит, чтобы его трахали. Парня снова дернули за волосы и заставили раскрыть рот. Кто-то не дождавшийся еще своей очереди решил удовлетворить себя иным способом. Теперь, здесь, от него не требовали вообще ничего, что было необходимым раньше: не нужно было нежно лизать, посасывать, скользить языком по стволу, легко облизывать головку, щекотать уздечку. Не нужно было ничего, только держать открытым рот. Его просто трахали в горло, фиксируя за волосы. Шен задыхался, его мутило, но никого это не волновало. Шен так и не открыл глаза, чтобы посмотреть, кто его имеет. Какая разница. Это не Аргон. Теперь слова звучали только в голове. Не бывает на свете тропы без конца, И следов, что навеки ушли в темноту. Он прикладывал огромные усилия, контролируя себя, чтобы случайно не прикусить от боли член насильника. Он представить не мог, что с ним тогда сделают. Хотя нет — мог, и это было хуже всего. Шен ощущал боль внутри живота, внизу, не внешнюю боль, а внутреннюю — это страшнее — которую не мог ни прекратить, ни облегчить. Что они сделали? Кровь всё еще идёт? Но хуже всего была беспомощность. Хотя когда за последний год он не чувствовал свою беспомощность? Аргон хорошо заботился об этом. Аргон… Хозяин. Тот, кто делал всё, чтобы сломать Шена. Тот, кто прилюдно насиловал и унижал парня, зная, что публичное унижение для него особенно болезненно. Тот, кто изощренно издевался над ним, заставляя себе прислуживать. "Раб днем, шлюха ночью", говорил Аргон тогда, посмеиваясь. Но когда он трахал Шена, то заботился, чтобы тот тоже получил наслаждение. О, об этом Аргон заботился особенно рьяно, заставляя раба кончать против его воли, заставляя просить о продолжении. Контроль оргазма — очень действенный элемент подчинения, понимал Шен. Но противиться этому не мог. А еще Аргон тот, кто относил измученного Шена на руках в свои покои и укладывал на свою постель, и тот, кто простил попытку собственного отравления, и тот, кто так нежно целовал парня, а потом оставил на нем свою метку. Тот, кто первым поцеловал Шена. Тот, кто никогда не брал его бездушно, как вещь, — так, как сейчас это делали солдаты. И тот, кто убивал его друзей на поле боя. А это невозможно ничем искупить. Хорошо хоть, есть Корс, единственный родной человек, милый парень, которому Шен полностью доверял. Очередной солдат обмяк на нем и его оттащили в сторону отдыхать. На Шена навалился следующий. Этот заставил приподняться и встать на колени и двигался он почему-то очень медленно, неспешно. Шен вспомнил то унижение на лесной поляне после боя, которому подверг его Аргон в день захвата. Когда он изнасиловал Шена в первый раз у всех на глазах. Шен закрыл глаза. Там была густая зеленая трава, рядом шумела река и заходило солнце. Там было даже красиво. Там было мягко, трава не обдирала колени. Там было тепло. И самое главное — его насиловал только один человек. "Это очень хорошо, когда тебя насилует только один", подумалось Шену. А ведь раньше он считал этот случай самым ужасным и позорным в своей жизни. Глупый... Размеренные глубокие толчки усугубляли боль. Она стала ноющей, тупой и почти невыносимой. Хотелось лезть на стенку — что угодно, лишь бы не оставаться больше на месте. Но Шен не мог даже двинуться без того, чтобы это не пресекли и не ударили в очередной раз. Почему они не понимают? Почему они делают это? Вот бы где-нибудь в доме светил огонек, Вот бы кто-нибудь ждал меня там, вдалеке... Я бы спрятал клыки и улегся у ног. Я б тихонько притронулся к детской щеке. Я бы верно служил, и хранил, и берег - Просто так, за любовь - улыбнувшихся мне... Шен не терял сознание. Всё еще не терял сознание. Ну же! "Пожалуйста, даруй покой, Богиня! Соверши сегодня еще одно чудо…" И Богиня его услышала. Тот, кто терзал его рот, наконец излился. Шен закашлялся, выплевывая чужую сперму, и тут же был наказан за это пинком в живот. Он задохнулся и скорчился на полу. До сознания еще долетел отдаленный крик насильника сзади, который костерил подельников за то, что те портят ему удовольствие. Но потом Шена накрыла тишина. Тишина, темнота и покой.

*стихи писательницы Марии Семёновой.