:chasing cars

советую читать под snow patrol - chasing cars Чунхон полулежит на переднем сиденье, откинув голову и прикрыв глаза. Окна открыты, прохладный ветер загуливает в салон, петляя между сиденьями, теребя светлые выжженные аммиаком волосы и улетает через то же окно. Дорога пуста, ограничений нет и педаль газа вжимать можно ровно настолько, насколько хочется. Ёнгук не жалеет, что слишком просто согласился взять и уехать. Не взяв с собой ничего, кроме бумажника, просто сесть в машину и уехать. Потому что попросил он. Чунхон ловит совершенный и самый чистый кайф, пропуская холодный воздух через длинные пальцы, иногда поглядывая на Ёнгука. Другая рука перебирает спутанные, немного вьющиеся черные пряди, чуть оттягивая. За это Ёнгук даже готов простить Чунхону то, что его длинные ноги, обутые в его собственные тяжелые берцы, закинуты на панель управления, носками упираясь в лобовое стекло. В карих глазах мелькает ярко-оранжевое закатное солнце. Дорога уходит за горизонт и даже дальше, и больше не нужно совершенно ничего. Чунхон, кажется, успевает даже задремать, но не так надолго, потому как последние лучи солнца еще плещутся в янтарном небе. Машина припаркована у какой-то богом забытой забегаловки. Чунхон морщит нос, принимая сидячее положение, и вылезает наружу. Он слабо ежится, обнимая себя руками, потому как одет слишком легко для такой погоды. Короткие потертые шорты болтаются на узких бедрах, а безразмерная майка своей длиной почти перекрывает скромный кусок джинсы. Окружающую тишину разбавляет только старое радио в той мелкой кафешке. Через распахнутую дверь вытекает тихая музыка, слова какой-то песни. У Чунхона плохо с английским и слов он почти не разбирает, но музыка ему совершенно точно нравится. Он медленно идет к кафе, шаркая ботинками по земле, пондимая в воздух дорожную пыль. Из-за стеклянной двери появляется Ёнгук, держа в руках небольшой пакет. Губы Чунхона растягиваются в самой счастливой на этой земле улыбке, он быстрее подходит к мужчине, сразу же забираясь холодными руками под кожаную куртку, которая даже этому самому мужчине великовата будет. Ёнгук коротко смеется, под нос себе бормочет что-то про "простынешь, дурак" и "по что ты на мою голову свалился". Бормочет на английском, и Чунхон мало что понимает, но совершенно доверчиво тычется холодным носом в изгиб шеи Ёнгука, на своем родном шепча тихие, едва слышные "люблю я тебя, люблю." Ёнгук пропускает сухие светлые пряди через пальцы, целует в макушку и, завернув свое чудо в куртку, подталкивает в сторону машины. Они проводят в пути ровно столько времени, сколько требуется солнцу, чтобы совсем исчезнуть из поля зрения, уступая место ярким звездам, рассыпанным по ночному небу с такой щедростью, что и себе горсть запрятать хочется - меньше станет не на много. Чунхон крутит в голове непонятные уму совершенно слова той песни, иногда тихо напевая себе под нос отрывки фраз. Он все еще смотрит в окно, перед глазами мелькают маленькие редкие домики или же высокие деревья. Ёнгук сворачивает на узкую проселочную дорогу, проезжает еще с пол километра и глушит мотор. С минуту держится абсолютная тишина, Чунхон смотрит в зеркало заднего вида и ждет, пока мужчина сделает хоть что-нибудь. Тот лишь вылезает из машины, оставив дверь открытой. Чунхон прослеживает взглядом его фигуру: как он облокачивается о капот машины, как разминает затекшие в дороге плечи. А потом бросает через плечо короткий взгляд на Чунхона и стучит костяшками пальцев по лобовому стеклу. Они полулежат на нагретом дневным солнцем капоте, редко перекидываясь ничего не значащими фразами. - Напомни, почему мы здесь? - Ёнгук своим американским акцентом смешит Чунхона и тот, легко улыбаясь, поворачивает голову в его сторону. - Потому что... я так захотел? - говорит тихо, почти шепчет он, наглыми смеющимися глазами смотря в лицо мужчины. - Почему я всегда делаю то, о чем ты меня просишь? - Ёнгук спрашивает у звезд, а смотрит все равно на Чунхона. На этого ужасно наглого, хитрого ребенка, который одной большой каплей чистейшего счастья свалился в его совсем скучную жизнь, вызывая тучу брызг, волны до самых небес. Ребенка, что с таким детским интересом дергает за ниточки Ёнгуковской души, не понимая, наверное, что творит с этим взрослым мужчиной. Не понимает еще, что управлять им, подобно тряпичной кукле, дозволено лишь только ему. Чунхону. - I don't quite know... How to say... How I feel... - тихо напевает он, едва шевеля губами. Смысла не понимает, но говорит. Слова коверкает, звуки глотает, но говорит все равно достаточно понятно для Ёнгука. Тот молчит долго. Он тонет, теряется в этих темно-карих сейчас глазах, в которых звезды считать десятками. - I need your grace... To remind me... To find my own... - тихо рокочет, наверняка зная, что Чунхон слов не поймет. - Что...? - Чунхон улыбается, наверное, самой счастливой из улыбок мира, но все равно не понимает. Ёнгук не отвечает. Он тянется к Чунхону, накрывая его теплые губы своими, такими сухими и холодными. Чувствует, как Чунхон продолжает улыбаться в поцелуе, и точно знает, что ему уже совершенно безразличен ответ. Потому что поцелуй - это милый трюк, придуманный отчасти для того, чтобы остановить разговор, когда слова становятся лишними.