Сны без возврата

1.

Тропинка, казалось, уходит в бесконечность, оставляя после себя полоску протоптанной свежей травы. Определенно, кто-то здесь уже шёл. Но лес казался столь чистым и нетронутым цивилизацией, что хотелось закричать что-то наподобие старинной песни, раскинуть руки и начать кружится. Пьянящее чувство свободы. Полное отсутствие всякого гнуса и просто сказочная атмосфера - даже деревья перешептываются, когда я иду мимо них. Либо они что-то затевают, либо у меня начала развиваться шизофрения. Ноги тем временем двигались отдельно от меня. Словно меня не было в моём теле, я лишь случайный проходящий мимо зритель. Но что я играю? В чем я играю? Судя по... По тому, что мне только что чуть не довелось споткнутся о чей-то труп, это трагедия. Или триллер. Или просто начало какой-то новой истории. Даже лица не видно, а кровь свежая. Это было недавно. И какой-то свет... Неужели я вижу то, как душа покидает тело? Кто же ты, свет в середине леса? Разумеется, свет мне отвечать не собирается. "Ты можешь помочь" - скрип пера где-то в лобной части мозга. Оно разговаривает со мной!? И исчезает. Не нравится мне всё это. Слава Богам, в этой глуши есть вполне приличная таверна. Как давно мне не приходилось бывать в тавернах — драки, эль, воры. Ничего хорошего, разве что для тех, кто ищет приключений на все части тела. Я не ищу их, но они почему-то сами меня находят. Как и Элегия Этернум— посох, который я ищу, чтобы уничтожить. - Глупая маленькая плакса с грязными ногами! - меня чуть с ног не сбил какой-то рыжеватый мальчишка, бросившийся убегать от маленькой девочки, которые видимо и была адресована эта не самая лестная фраза. - Неправда! Я совсем не маленькая и с ногами у меня всё в порядке! - обиженная малютка со слезами на глазах носилась за хохочущим мальчишкой. Ненавижу детей. - Добрый день, - приветствую я женщину, стоящую за стойкой. Видимо, она хозяйка таверны. - Мне нужна еда и кровать. - Да, конечно... - Она кажется несколько растерянной, - за 10 золотых у вас будет и то, и другое. - Прекрасно. А что есть у вас выпить или съесть? Ну только не гречневая каша, которая лежит в миске, пахнущей половой тряпкой! - Простите... - Женщина закрывает лицо руками. - Я что-нибудь приготовлю вам к завтраку. - Спасибо, - хмыкнув и бросив ей несколько золотых, я удаляюсь. Ненавижу отсталые таверны.

2.

Я лежу и смотрю в потолок, пытаясь понять, что со мной происходит. Угрюмость, злость, ненависть — откуда? Неужели часть этого проклятого посоха зашла в моё сердце? Стук в дверь. - Здраасьте! Ик! – не дождавшись, когда я скажу «Войдите!», в мою комнату завалился какой-то странный субъект, похожий на отставного моряка, ушедшего в запой. - Кто вы и что вам нужно? - и пусть, что мой голос звучит недружелюбно. Не привыкать. - Спокойно, спокойно! – субъект трезвеет на глазах. Возможно, его пугает висящий на моём бедре кинжал. Или ещё что-то. – До меня дошли слухи, что вы ищете то же, что и я… - Наверняка не бесплатный эль. - Будет вам ехидничать, я вполне серьезно говорю! Элегия Этернум… - Стоп! Откуда вы узнали? – зеркало, висящее на двери, отражает то, как внезапно заполыхали мои глаза. Незнакомец явно нервничает. - О, вы не из этих земель, так? Тут всё очень быстро распространяется… Очень быстро, - мне не нравится этот тип всё больше и причем с каждой секундой. - И что вы предлагаете? - Видите ли… Я тоже ищу его. По приказу короля. Кстати, я не представился – Варкус, - пришелец сделал реверанс и посмотрел на меня своими желтоватыми от выпитых пинт глазами. – Ну так вот. Я не очень тороплюсь его искать, да и сомневаюсь, что у вас получится. Потому пришёл сказать вам, чтобы уравнять шансы – посох находится в природных пещерах к северу от таверны. А теперь с вашего позволения… Он подмигивает мне, отвратительно улыбается и хлопает дверью. Ну и проходимец. Стал бы он просто так, чтобы «уравнять шансы» говорить мне, где лежит посох? Там точно ловушка, однако другого пути у меня нет… Разве что использовать всё своё обаяние на хозяйке таверны. Завтра. А сейчас – спааать…

3.

Открываю глаза и пытаюсь понять, что же это было. Что же за сон мне довелось увидеть? Таверна горит, а я бегаю призраком туда-сюда и пытаюсь найти посох. Может, это знак мне от моего Бога, что искать нужно здесь? Умываюсь и одеваюсь. За мои 10 золотых должен быть завтрак, в противном случае дети останутся сиротами. - Ах, это вы! – хозяйка явно рада видеть меня. – Я вот как раз сделала вам завтрак… Ох уж эти паузы, придыхания и испуганное выражение глаз. Она похожа на наивную оперную певицу. (А на кого тогда похожу я?) - Благодарю, - кланяюсь я и пододвигаю тарелку, сидя на высоком стуле около стойки. Пахнет лучше, чем вчерашняя гречневая каша. - Вкусно, - надо же её похвалить. Вон как расцвела. Женщина моет посуду и краем глаза следит за мной. Идеальный момент. - У меня есть вопрос к вам. Она оборачивается на меня и вопросительно смотрит, продолжая протирать тарелку не самым свежим полотенцем: - Слушаю. - Мне довелось слышать, что события древней баллады об Элегия Этернум развернулись в этих краях. Что вы знаете? - Хм… - Лицо хозяйки заметно мрачнеет и складка на лбу делит его на две части. – Я знаю лишь то, что когда-то в северных пещерах жил маг-отшельник, заключивший сделку с самим Дьяволом. Посох Элегия Этернум, способный исполнять любые желания, в обмен на его душу. Я не знаю его первого желания, но мага с тех пор не стало, а Элегия Этернум стал бродить по свету, став живой легендой и одним из самых страшных артефактов… - Он пожелал никого не видеть, - сквозь зубы шепчу я. - Простите? - Маг пожелал никого не видеть. Элегия Этернум ослепил его и переместил в неизвестное никому место. Я подозреваю, что один из девяти кругов Ада, либо внешний, либо внутренний план, впрочем, об этом история умалчивает… - Вы явно знаете больше меня, - женщина жмет плечами, но кажется удивленной. - Этот маг был моим прапрапрапрапрадедушкой. Или ещё сколько-то пра… Как бы то ни было – я ищу этот посох чтобы уничтожить. - Какая благородная цель! Я помогу вам, чем смогу. А могу я снабдить вас несколькими лечебными зельями и едой. - Благодарю… - она начинает мне нравиться. Пытаюсь рассмотреть её лицо, но вместо этого мой взгляд скользит в другом направлении, чуть ниже… - Картины. Вы рисуете? - Да… - Женщина смущается и стремится встать между мной и холстом. – Так я провожу свободное время – это моя единственная отрада. Ну и ещё дети. - Да уж. Дети у вас милые, - сказано с явной иронией. Но она не заметила. Ей же лучше. - Спасибо. А насчет посоха вам лучше поговорить вон с тем человеком, кажется, его зовут… - Варкус, – хмыкаю я. – Странный малый. - Пойду проверю то, что он наговорил мне. - Берегите себя, - с благоговением шепчет мне вслед хозяйка таверны. - Да! – я резко поворачиваюсь на каблуках. - Мне так и не довелось узнать вашего имени… - Элеонора, - она улыбается. - А ваше? - Я пожелаю остаться инкогнито. Не обессудьте и простите такую невежливость, - улыбка под накинутым плащом и я бесшумно исчезаю под её изумленное «Кто же ты?..».

4.

Вот он снова этот лес, так очаровывающий меня. Луна пробивается сквозь нависшие надо мной ветви деревьев, освещая дорогу едва заметным светом. И звезды, маленькие серебряные снежинки в этом огромном море, улыбаются мне и другим заблудившимся путникам. Вход в пещеру виднелся, словно выцветшая со временем клякса. Я осторожно передвигаю ноги – что-то подсказывает, что где-то должна быть ловушка. Но всё спокойно… Пока я не понимаю, что чувствую запах костра и немытых тел. Это два цыгана – мужчина и женщина. Мне приходилось слышать, что цыгане удивительно ловкие и острые на ухо. Видимо, мне везет, раз они меня не замечают. Пока я не запинаюсь на пустом месте и не падаю прямо перед ними! - Бедняга, - сиплым ползущим голосом прохрипела женщина. - Я? – удивляюсь такому сочувствию. - Ты больше никогда не сможешь путешествовать с нами, - почти таким же, только на тон ниже голосом произнес мужчина. – Давай, Гу, похороним его. - Ээээй! Люди! – кричу, что есть силы. Но они не видят меня, не слышат… - Чего разорался? – если голоса бывают колючими, то этот был именно такой. - Они меня не слышат. Ты – слышишь. Почему? - Потому что ты тоже привидение, как и я, - ухмыльнулся прозрачный субъект. И только тут до меня дошло, что его тело лежит неподалеку. «Так значит…» - холодная мысль прошлась вдоль позвоночника и, дойдя до мозга, разогрелась до панического ужаса. - Да, ты тоже. Твое тело, кстати, валяется где-то вначале этой дороги. По крайней мере, ночь назад валялось. Мысль нагрелась и взорвалась в самом мозгу. В порыве ярости набрасываюсь на этого чертового мерзавца, но он с легкостью отпрыгивает. - Эй, полегче. Мне тоже не очень приятно быть мертвым. - Но…кто? – я не узнаю свой сдавленный голос. – Кто это сделал? - Они, - он указывает на своих бывших товарищей. – А меня убил какой-то старый моряк-пьянчуга. - Варкус. - Не знаю. Забыл спросить его имя, - съязвил товарищ по несчастью, если его можно так назвать. – Ладно, за мной пришли. Прощай. Из его груди начинает вырываться свет, а его кожа, кости, плоть, отваливается подобно старой штукатурке, не в силах противостоять той силе, которая вырывается. Он, подобно краске, сползает под действием сильного растворителя и исчезает. - Эй! – кричу я вслед ввысь, хоть куда-нибудь, капля за каплей теряя надежду быть услышанным. – А я? Научи так меня! Почему никто не приходит за мной? Мне бы что-нибудь, что могло растворить меня… За что меня убили? Когда это было? Догадка, такая же ужасная, и подобная такому же разрывающему свету, начинает пробиваться сквозь меня. Тот труп, который был в начале пути, был моим. Но почему всё так? Как эти поганые руки дотянулись до самого святого, что было у меня, украли, забрали, распотрошили?! Холодно сделали свою работу, без всякого упрека и угрызения совести, вот так просто, как вдыхать воздух грудью… - Гу, я есть хочу. - Нам надо выбираться отсюда. Таверна-то та сгорела уже давно. - Ты права. Пошли. И вот так просто они ушли, оставив уже позади не моё тело, а мою душу. Которая в первый раз в жизни лежала на земле, холода которой не чувствовала и рыдала во весь голос, слышный разве что завываниям дождя, шедшего снаружи.

5.

Я превращаюсь в своих страданиях в один клубок кислотной ненависти. И если бы мои слёзы были слезами, если бы мои слёзы были водой, то они могли бы своей горечью выжечь эту проклятую пещеру. Но вот ирония – самые сильные, самые действенные слёзы и страдания зачастую совершенно бездейственны. Да и мне уже не должно быть больно, тогда почему эта боль червяком изгрызает меня изнутри? Раньше можно было боль душевную гасить болью физической, а сейчас? Что я могу сейчас? Но даже мне – призраку когда-нибудь надоедает греметь своими цепями в гнилой пещере. Мне нужно что-то делать. Мне нужно нюхать цветочки на небе или стонать на жаровнях, но за мной никто не пришёл. «Мне было так дико и холодно. И никто, и никто не пришёл. Все розы заведомо стали мертвыми. Все души заведомо стали порошком» Я поднимаюсь, хотя я могу летать. И иду. Туда, где вижу свет. «Но ещё слишком рано уходить. Ты всё ещё можешь помочь». Снова перья скрипят по пергаменту моих мозгов. О, это дикая пытка, с которой не сравнится ни одно вскрытие! Я понимаю! Это тот самый свет, который был в начале пути. Это ты, злобный дух, всё подстроил? Это ты ставишь барьеры и окутываешь этот мир непроницаемостью? Ты крадешь мои звезды и зажигаешь свои?! Если вы никогда не кричали сами в себя, в свою собственную пустоту… То просто никогда, слышите? Никогда не становитесь такими невыносимо пустыми, что от безысходности появляется желание говорить со случайным источником света…

6.

У меня ватные ноги, а вместо крови – воздушные ручейки. Но я могу идти. И дорога выводит меня к таверне, в которой и началось моё чудесное путешествие. Но… Цыгане говорили, что таверна сгорела давно, так почему же она стоит предо мной целая и невредимая? Да ещё и манит запахом зажаренной курицы… Я же призрак! Почему я чувствую запахи? - Плаксивая маленькая дура! Давай, попробуй, догони меня! – О нет, опять этот отвратительный рыжий мальчишка. Будь я на месте этой девочки, в его похлебке бы давно плавал крысиный яд. - Я не дура, и я не плаксивая! Вот увидишь, я тебе докажу! – когда я открываю дверь и вхожу, дети не обращают на меня никакого внимания. Ну да, конечно, я же теперь обязательная деталь интерьера какого-нибудь заброшенного замка или пыточной камеры. - Да на что ты способна, вонючая грязнуля? Только пожаловаться мамочке! – не унимается мальчишка. Нет, может кинуть в него чем-нибудь, чтоб сам не орал и сестру не провоцировал. - А вот что! Я украла посох у того пьяного моряка! – девчушка внезапно достает посох из-за спины. И ведь надо было мне с самого начала обратить внимание на то, что она что-то прячет за спиной! - Дитя! – кричу я. – Немедленно отдай это мне! Но мои руки проходят сквозь посох. И сквозь девочку тоже. - Как же я хочу того, чтобы ты сгорел! И все здесь сгорело! – закричала девочка, размахивая посохом. Воздух начинает раскаляться, и если весь наш мир соткан из невидимой материи, сейчас эта материя начинает трещать по швам. Жадное всепоглощающее пламя огня начинает пожирать дерево, подбираться к детям и к Элеоноре. Она кричит что-то, машет руками, пытается вывести детей, но слишком поздно… Пламя, вызванное зловещей магией, гораздо сильнее её, я даже не успеваю увидеть, как она и её дети превращаются в кучки пепла, не успеваю заметить их агонии и леденящих душу криков. Такое чувство, что я просто невольный зритель жуткого представления, произошедшего сотни лет назад. Стены – невольные хранители воспоминаний, горестных воспоминаний, которыми рады поделиться с тем, кто жаждет ответов. Но такие ответы, как обычно, не дают ничего, кроме новых вопросов. Словно ушат холодной воды, крики, боль, страдания, ничто не способно передать того, что пришлось мне тогда испытать за несколько секунд. Боль, которая не имеет срока годности, боль, которой уже так много лет и с каждым годом которая только набирает свои обороты, боль от того, что уже ничего не исправить, сознание своей вины у каждого – матери, девочки, мальчишки, совершенно разной вины и совершенно разного ада, в котором каждый из них плачет, горит и пытает себя. От переизбытка чужой и своей собственной боли, я кричу навзрыд, истерично, чувствуя как медленно хрипнет и секунда за секундой срывается мой голос. Я стараюсь хоть чуть-чуть облегчить боль этих стен, душ и мою собственную. Но я только говорю о своем существовании и легче не становится никому. Внезапно кто-то хлопает меня по плечу. Ей-богу, если бы не моя призрачная форма, можно было бы наделать в штаны, ведь кроме меня… Какие заблудшие души ещё могут шататься здесь? - Почему ты плачешь, солнышко? Пап? Отец мой, которого мне не довелось никогда знать, один из многих жертв нашего рода, также погибший при поисках зловещего посоха… Неужели твои ноги привели тебя туда же, куда и меня, и здесь закончится наш путь, тебя и меня, твоего ребенка, которого ты так и не узнал? Но вместо того, чтобы сказать ему это, из меня вырывается: - Он обзывает меня! - Ну-ну, перестань. Брат хочет, чтобы ты была сильнее. Тебе надо не плакать, а давать отпор ему. - Но я не могу! – произносят мои губы против моей воли. - Она сама во всем виновата! Такая слабая, такая плакса, моя сестра не должна быть такой! Меня шатает из стороны в сторону, чужие страхи боль и сомнения играют во мне, и я уже перестаю понимать кто есть я и есть ли вообще граница между тем, что мне привычно считать «мной» и тем, чем я буду через следующее мгновение. - Правильно, сынок. Вспышка. Теперь он стоит предо мной, невысокого крепкого роста, с мальчишески игривыми глазами и хитрой улыбкой. Секунда, и он резко обнимает меня за талию. Я, что есть силы, вырываюсь. Это же отвратительно! - В чем дело, дорогая? - Дети… спят. Он отстраняется от меня. Пронесло. - И так ты встречаешь мужа после того, как он только что вернулся с корабля? - Ты бываешь в доме в лучшем случае раз в полгода! А я… Я обязана ждать тебя здесь, словно верная собака! - Уж не завела ли ты себе тут кого, а, развратная женщина? – зловеще говорит он мне и дает совсем не призрачную оплеуху. Вот когда доходит о воспоминании о чужой боли, почему-то все куда более реальное, чем если бы это было на самом деле. Боль гораздо легче чувствуется, человек таким образом устроен. Тишина. Стоило ему тронуть меня, как его образ растаял, словно растворенная чем-то краска. Тишина настолько страшна, что больше всего на свете сейчас мне хочется только одного – слышать. Слышать хоть что-нибудь, эта ужасающая воронка поглотила все звуки и оставила меня один на один с чужой бедой. Слышать… Слышать… Видеть… Видеть… Чувствовать… Чувствовать… А главное – знать. Кто-нибудь, пожалуйста, скажите, во что же мне пришлось вляпаться, и как, как, как мне выпутаться из этой паутины лжи и боли, которую будто бы плели пауки вечности, и из которой нет выхода, в которой застряло уже столько людей, что если сделаешь брешь, то это будет кусок чьей-то жизни? Я лежу на истлевших досках обгорелой таверны, и, наверное, до меня здесь было много заплутавших путников. Наверное, под этими досками белеют чьи-то кости, и, наверное, их много. Мне хотелось слышать, пожалуйста! Я Слышу. Я слышу крики о помощи. Я вижу Её. Пустоту. Она выглядит как женщина с двумя половинами лица, одна часть её лица растянулась в кривой усмешке, по фарфоровой коже второй её половины одна за одной ручейками бегут слёзы. Она держит огненный меч в одной руке и весы в другой. Мне жутко думать, как истолковывать это видение, а она стоит, полновластная хозяйка этой гробницы и последнего пристанища зловещего Элегии Этернум. Я чувствую её названную сестру Обреченность. Они – паучихи вечности. Они веками плетут эту паутину, и страшно думать, сколько застряло здесь душ. Правая рука поднимается и тянется к лицу. Смахиваю паутину с лица и встаю. Пустоте не место в этих краях. Не для того отец наказывал мне продолжать его дело, не для того мать умоляла меня сделать всё, чтобы остаться в живых! И нет, вы слышите, вы все, я не сдамся!

7.

Как вы представляете себе Рай? Мне лично всегда казалось, что это сказочно красивая долина, с озерами, лебедями, цветами и водопадами… И я могу ещё очень долго описывать, с чем ещё, а вам всё равно будет мало, потому что в Раю просто есть Всё, а такое Всё, знаете ли, у каждого Свое. В этом месте действительно было Всё. Но это было скорее обратной стороной Рая, поскольку из любого водоема выбиралось существо, полностью состоящее из воды и пытающееся уничтожить то, что осталось от меня. Но привидением я оказываюсь вполне живучим, так что чем ближе я к своей цели, тем меньше водных демонов наполняет этот райский остров. Прошу прощения, что так быстро перескакиваю и не даю внятного ответа о том, что делаю здесь. После того, как мне чудом удалось собрать волю в кулак, прогнать злые воспоминания и Пустоту, долго пришлось мне бродить, прежде чем ответ сам притянул мой взгляд. И этим ответом были картины Элеоноры на стене, портреты её детей и её самой. Я подхожу, а Элеонора смотрит на меня, словно живая, и я, поддаваясь странному порыву, протягиваю руку и дотрагиваюсь до её щеки, провожу рукой до линии губ… И тут понимаю, что мир вокруг начинает плавиться и меняться, растекаться и превращаться, вода смывает краски, на белом холсте неведомые силы набросками накидывают новые картины. И эти картины становятся реальностью. Той реальностью, которую я называю Раем. Как бы назвали её Вы мне решительно всё равно, поскольку никому не посоветую оказаться в такой истории и внутри такой картины. Элеонора сидит на малюсеньком островке в море слез, сидит, а огромные капли стекают по её щекам. Элеонор красива, но мне больно смотреть на неё. Мне хочется убить того, кто искренне верит, что женщине к лицу страдания. Это ложь. И я это точно знаю. Вода прибывает, и перед моими глазами встают ужасные картины, Элеонора каждый раз тонет в море собственного отчаяния в прямом смысле слова, её слезы наполняет её легкие, и она задыхается, но она уже мертва, поэтому долгожданного облегчения не наступает. А потом вода отступает и она снова плачет, и новое море медленно поглощает её щиколотки, ноги, живот, грудь, шею… - Элеонора! Прошу тебя, остановись! Она поднимает глаза и так улыбается, что сердце мое так сжимается, как будто хочет выжать из себя всю кровь. - Кто ты? Какой сложный вопрос… А действительно, кто я? Я с ужасом понимаю, что не помню собственного имени. Я помню только, что меня вдруг почему-то не стало, помню свое тело, и вот. Все что осталось от меня, бесплотная оболочка и небывалая жажда жизни, и я знаю, что я вспомню все, когда вернусь в свое тело. - Это неважно. Я – жизнь, я – её жажда. А ты, Элеонора… Зачем? Зачем ты продолжаешь убивать себя? - Я? Убивать? Не издевайся надо мной. Я и так мертва, как и ты, как и мои дети. Называешь себя жаждой жизни? Тебе это не поможет. Лучше найди себе свое место, и страдай там. Я молчу и смотрю на неё так, что она вот-вот вспыхнет. Немного огня для этому слезному парадизу нисколько бы не повредило. - И все это из-за меня… - тихо шепчет Элеонора, обхватывая голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону. - Я не доглядела за детьми. Когда Милена испепелила Агнуса, таверну и меня, я готовила обед. Я постоянно была занята чем угодно, но только не своими детьми! Не защищала дочь и обделяла вниманием сына. А теперь мы все огромное пепелище, но деревья как будто брезгуют питаться этой проклятой золой… - И тебе легче становится от того, что ты уже какую часть вечности душишь сама себя? - Я только пытаюсь искупить свою вину! Я только хочу еще один шанс! - Тогда прости себя. Дай себе этот шанс. - Простить?! – Глаза Элеоноры круглеют от ужаса. – Это невозможно! Мою вину нельзя искупить. - Тогда не проси второго шанса. Зачем пытаться искупить вину, если это заведомо невозможно? Мои слова разрезают тишину. Вода отступает и впитывается в землю. Это проклятая вода, потому что напоив собой землю, все деревья вокруг засыхают, они ссыхаются на глазах и превращаются в горстки пыли. Мы с Элеонор стоим друг напротив друга. Я догадываюсь, что в её душе сейчас бушуют волны, что все её мысли, желания, устремления, все то, что составляло её суть и душу, сейчас подобно кораблям, попавшим в шторм. Элеонор перестает рыдать. Вокруг ни деревьев, ни морских чудовищ, вообще ничего. Только я и она, и пустота, наше недостающее звено. - Я пустая, - бесцветно говорит она. – Во мне больше нет чувств, боли эмоций. - Элеонор, - я беру её за руку. – Ты давно мертва. Богатство мертвых – равнодушие… Так я говорю тебе, ты невероятна богата. Всегда была. На все муки себя обрекла ты сама, и сколько времени ты уже тонешь в этом, оглянись! – прошли, быть может, века, пока ты все страдала. Не пора ли тебе вернуться туда, где твоя дорога продолжиться. Она обнимает меня, прильнув всем телом. И едва слышно шепчет: - Пора…

8.

Вспышки света, вспышки как пятна красок на белом холсте… Я кукла в ловушке из сетей чужих воспоминаний. Рыжая девочка с торчащими в разные стороны косичками, со смешными веснушками и не по-детски глубокими глазами смотрит мне прямо в душу. Смотрит так, как будто зовет или требует. И я подчиняюсь, коснувшись её огненных волос… Они жгут меня! Волосы превращаются в бушующие блуждающие огоньки. Эти огоньки стремятся ущипнуть меня, смеются, а я не успеваю угнаться за ними. Когда их становится так много, я бегу. Языки пламени пытаются сожрать мою плоть, откусывая кусочки кожи, а на месте этих укусов вскакивают пузырящиеся волдыри. Мне бы кричать, чтобы боль моя находила хоть какой-то выход, но мой рот судорожно глотает воспаленный воздух, пока я бегу. Дверь… Она все не приближается, и когда мне уже кажется, что я сгорю заживо, я вдруг вижу небольшой ход в стене, и тут же ныряю в него. Здесь холодно. Холодно, сыро, и пахнет плесенью. Полумгла, не темнота, но отвратительная граница между тьмой и светом заполняет собой это пространство. Я делаю шаг, и в абсолютной тишине мои шаги звучат как бой громадных часов. Я иду по коридору гниющей серости. Даже камень как будто бы вот-вот готов рассыпаться. Я провожу по нему рукой, и он действительно рассыпается… Страшная картина передо мной. Мне бы назвать это Адом, но не готов повернуться язык. Это Ад для одного человека. Для одного маленького человека. Для одной маленькой рыжей девочки. Сотни котлов и клеток, но в них плавают и лежат…мягкие игрушки. Вместо крови разбросана вата, вспороты плюшевые животы и выколоты пуговичные глаза. Девочки сидит в клетке, закованная в серебряные кандалы, её платьице порвано, на ногах синяки, руками сжимает колени, стараясь согреться, но холод разрывает её изнутри. Этот холод… Это холод вины. Повсюду вина, в воздухе летает кислая тяжесть, я вдыхаю её, и она становится моей частью. На мне тоже вина, в своей жизни мне приходилось разбивать сердца и надежды, и вот же место моей в такой же клетке. Мысли мои затуманены, но в глубине души рождается возмущение, и как теплая волна омывает вечернее море, я слышу шепот своего сердца: «Это ловушка!». Трясу головой, волосы падают на глаза. Я откидываю их со лба и делаю глубокий вдох. И тут девочка замечает меня: - Кто ты такой? Или кто ты такая? Я не вижу… - Конечно, не видишь, дитя, ты же ослепла. Вина ослепила тебя. - Не твое дело, пришелец! Я одна здесь живу. Я обвожу руками её «дом»: - И это ты называешь жизнью? Образ маленькой девочки обманчив, этому существу сотни лет. Но вырасти из собственной вины, и осознать, что уже ничего не исправить, наверное, мало кому дано. Может быть, люди ждут, что кто-то придет и расскажет им, что невозможно вечно страдать, или, быть может, должно пройти какое-то время… Выполняю ли я чью-то волю, ищу приключений, или я здесь случайно, но я уже знаю только одно, если я нас всех не спасу, то тоже буду где-то с ними остаток вечности прозябать. - Уходи! Из оцепенения меня выводит обозленный детский голос. Именно так она тогда закричала на брата… - А если не уйду? Она начинает плакать. Видимо, хотела меня спалить, но воспоминания тяжелой ношей съедают её изнутри. - Пожалуйста… - она поднимает опухшие глаза. – Уйди. Мне нет прощения. Я убила свою семью, маму, брата, сожгла таверну… - Это не ты. Это посох, которым ты взмахнула тогда. Рассказать тебе сказку? Этот посох принадлежал одному волшебнику, но так как в сердце его не было добра, посох и не исполнял добрых желаний… - Да не волшебнику он принадлежал, а демону. Думаешь, если я маленькая, меня можно обманывать? – она обиженно смотрит на меня. - Ну а если ты сама все знаешь, то разве тебе станет легче, если ты продолжить тут сидеть и смотреть на игрушечный ад? Она кивает. - И за последнюю сотню лет стало легче? Девочка смотрит на царапины на руках: - Пять, шесть, семь… Я сбилась со счета. Нет, не стало. - Тогда зачем?.. - Если они простят меня, тогда я уйду. - Дитя, твоя мать сама винила себя. Я уверен, твой брат делает то же самое. - Я не верю тебе! Я вздыхаю и закатываю глаза. Ищу фляжку на поясе, чтобы глотнуть живительной влаги. Но вместо фляжки я ощущаю только тряпичную куклу… Откуда она у меня? И куда, извините, делось мое пиво?! От изумления руки как будто бы разжимаются, и кукла проскальзывает сквозь звенья клетки, и падает в руки прямо к маленькой заключенной. Она ощупывает её, изучая пальчиками, выражения её лица меняются одно за другим, а затем она восклицает: - Милена! Моргает, как будто бы зрение возвращается к ней. - Меня зовут Милена! Я вспомнила! - Очень приятно. Меня зовут Жэн. - Жэн? Какое странное имя… - Это псевдоним. – Я улыбаюсь, и понимаю, что сейчас выгляжу действительно загадочно, фигура в балахоне, надежно скрывающем тело и лицо, лишь только чуть пухлые фигурные губы слегка улыбаются. - Мама не разрешает разговаривать с незнакомцами. - Но мы ведь уже знакомы. Она кивает. - Мама подарила мне эту куклу. Сказала, что если мне будет грустно, она всегда будет со мной. Она со мной, значит, мама тоже со мной. - Хочешь увидеть маму? - Конечно! Где мама? – она пытается встать, но не может, кандалы плотно сковывают её ноги. - Мой брат… Я не смогу уйти отсюда. ЕЩЁ И БРАТ! Ну, замечательно. - Милена, - я убираю её волосы с лица. – Клянусь, я вытащу тебя отсюда. Я найду твоего брата, я притащу его сюда, чего бы мне это ни стоило! Милена очень тихо говорит: - Не стоит… Он никогда не простит меня. Пожалуйста, уйди. Она замирает. Я окликаю её, трясу, но её невидящие глаза остекленели, и она, ни живая и ни мертвая, побледневшая, напоминает фарфоровую куклу, принцессу в этом воспаленном детским воображением, проклятом месте.

9.

Теперь я понимаю, что блуждающие огоньки были границей между двумя мирами, миром брата и сестры. Портрет брата увидеть мне не удалось, но вот мои ноги уже перепрыгивают с острова на остров в океане бушующего пламени. Здесь все пропитано гневом и злостью. Огненные элементали выкрикивают ругательства, вместо воды – лава, вместо воздуха приходится дышать пеплом, а вместо земли под ногами раскаленный песок. Волдыри побаливают, но мне уже все равно. Я хочу жить, а раз так, мне нужно что-то сделать. Кого я убью, кто затащил меня в это место, я узнаю потом, но чтобы осуществить свою священную месть, нужно сделать ещё одно доброе дело. Шучу. Никого я убивать не собираюсь. Врагу или случайному прохожему потом не пожелаю прыгать по лабиринтам моей запутанной личности и убеждать меня себя простить. Кто его знает, как это бывает. Мальчишка горит на костре. Ну и дети пошли. Их воображение меня просто поражает. Вот у меня такой фантазии в детстве не было, по правде говоря. Слабый костер, губы мальчишки сушила жажда, но вместо воды только лава. Как же надо ненавидеть себя, чтобы на это обречь… - Выметайся!!! – кричит он. – Или сгори заживо!!! - Мне не грозит, - ухмыляюсь я. – А тебе за столько лет впервые есть с кем поговорить, ну выгонишь ты меня, а дальше все по-старому. Не надоело? - Я… Я ненавижу! Ненавижу себя! Капля лавы падает ему на лоб, и он кричит от боли, но у него не остается ни одного шрама. - Моя сестра… Я должен был оберегать её, я ведь любил, я люблю её, но это кривое выражение любви… Дразнить её, чтобы она защищалась, чтобы стала сильнее, чтобы была подготовлена к взрослой жизни… - Если бы ты защищал её, зачем тогда ей нужно было защищать себя? Если ты любишь её, почему не собирался быть рядом с ней? - Я собирался! И я бы был! Просто думал, что однажды ей придется строить самой свою жизнь. - Ты любишь её? - Конечно! Она самая замечательная маленькая сестренка. Мальчишка в этой семье самый нормальный. Ну или может, все просто потому, что он мальчишка. Я улыбаюсь: - Так скажи ей это. Я чувствую себя вышедшим из бутылки джином. Мальчишка вдруг понимает, что веревки больше его не держат. Он вскакивает с костра и прежде чем сорваться и побежать, замирает около меня и горячо жмет мне руку: - Я не забуду тебя. Не забудь и ты меня. И исчезает. И прежде чем я успеваю подумать, как выбраться отсюда, темнота накрывает меня.

10.

Я открываю глаза. Тропинка уходит в бесконечность, по траве не ступала ни одна нога. Лес пахнет свободой и чистотой. Я вдыхаю воздух и лежу на траве, заложив руки за голову. Так значит, это был всего лишь сон?