Тульпа

— Признай, ты ведь влюблён в меня, Хибари Кёя! — Нами смотрит с дерзостью и вызовом, уперев руки в бока и гордо выпрямив спину. Её шальные ореховые глаза в отсвете пурпурно-бронзового предрассветного марева отдают огненно-рыжим, под цвет волос, густым каскадом струящимся до талии, точеной и тонкой, как горловина песочных часов, — вот-вот можно сомкнуть кольцо вокруг пальцами обеих рук. Она странная, эта маленькая рыжая Нами, сошедшая на Землю с облачной тропосферы. В её глазах рябит сияние тысячи раскаленных звёзд; под молочно-призрачной кожей, словно сотканной из эфирной, эктоплазменной марли, расходятся синие развилки кровеносных сосудов. И солнце ей не угроза — когда-то в жаркий майский полдень, пропуская занятия, она загорала на школьной крыше в закрытом форменном купальнике; лучи отражались от её тела, словно от зеркальной поверхности, и даже плечи не затронул смугло-бронзовый налёт — её кожа осталась по-прежнему чистой и белой, без вспухающих пурпурных ожогов и пятен загара, хотя в тот день она не пользовалась антиультрафиолетовым зонтиком. Нами говорит, что это он, Хибари Кёя сделал её такой особенной, безукоризненно неуязвимой, и волосы её, рыжие такие, пламенные только потому, что ему так нравится. Нами хочет выбить из него слова признания. — Признай, ты ведь влюблён в меня, Хибари Кёя! — ни свет ни заря она взбирается на второй этаж коттеджа с улицы, распахивает сонно скрипящие окна и врывается в его мир звонким смехом, вплетённым в стылые сквозняки остывшего за ночь ветра. Смотрит призывно, щурится, сдувает с лица отросшие локоны и трещит без остановки с возбуждённым воодушевлением: признай, признай, признай. — Молчи уже, — отвечает он обычно. Хибари Кёе не нравится давать ответы на риторические вопросы. Хибари Кёя совсем не влюблен в неё, эту странную Нами, но хочет быть с ней до конца жизни. А она всё трещит без умолку, заполняя собой весь его внешний и внутренний мир, постепенно становясь единственным окружением, — методично и точно, ревностно других людей вытесняет. Нами нравится быть единственно важным осколком в витражной безрадостно-серой святыне его одиночества. Нами старше его — говорит, что на самую чуточку, но за три проведённых года в средней школе совсем не меняется. Носит обувь по моде — туфли-лодочки, балетки, сапожки на узкой платформе, меняет весеннюю форму по сезону на зимнюю, утеплённую. Только внешне — по-прежнему девчонка четырнадцатилетняя, маленькая, и он уже выше её на две головы. Скоро выпуск — у Хибари развивается острая аллергия на сакуру — почти из вредности, но он молчит, когда Нами порывисто распахивает окно в его кабинете и ловит в ладони плавно кружащие лепестки. Они мнутся легко в её ледяных руках, распадаются тлетворной россыпью. — Скоро ты окончишь среднюю школу, — говорит Нами с грустью, рассматривая мёртвую пыль в призрачно-белых руках. Она узница этих стен, их стерегущий призрак, она — закон, наказание и поощрение, она — Нами, чудесная выдумка, что на виду у всех, но видимая лишь избранным. Ей хочется повзрослеть вместе с ним, со своим возлюбленным, но он — уже выше её на две головы и совсем скоро перешагнёт порог старшей школы. Нами улыбается, рассыпая сжатый в ладонях весенний пепел. — Ну же, признай, что ты влюблён в меня, Хибари Кёя! Хибари Кёя не влюблен в неё — он ею пленён, с её-его первого взгляда, с её первого приветственного взмаха руки. С первого отзвука её имени внутри его витражного одиночества; поражён ей, как радиацией, и вынужден переносить внедрённые ею мутации до конца её существования. Она остается в прошлом, на мрачной границе между детством и юношеством. Его самое чудесное, самое волнующее видение. Его Нами.