Голубой период Дина Винчестера

Когда Дин был маленьким, ему покупали краски. Наборы гуаши и акварели по шесть, двенадцать, шестнадцать цветов. Правда он не особенно любил возить кисточкой по бумаге, поэтому краски чаще всего доставались Сэму. Какие-то цвета заканчивались быстрее других, и обычно с этим приходилось просто мириться. Теперь на полках магазинов стояли отдельные баночки разных размеров, и можно было купить сколько угодно любого цвета. Дин покупал синий. Тёмно-синий, с фиолетовым отливом, блестящий синий, зеленоватый синий. И ещё белый. Ему теперь почему-то всё время хотелось рисовать, и в основном синим и голубым. Дин разрисовал дверь своей комнаты изнутри и извёл три или четыре альбома. Совершенно бесполезная трата времени, сил и денег, но ему становилось немного легче, когда он наносил на ровные поверхности синие линии. И дело, конечно, было в Кастиэле. Полном психе, нагло поглотившем жизнь Винчестера. Сначала он перевёлся в ту же группу университета, в которой учился Дин, а потом ещё и согласился занять вторую комнату в квартире вместо Гарта, который так невовремя свалил на Запад в поисках себя. Кас будил Дина утром, кормил завтраком и тащился за ним на учёбу. Он бродил за Винчестером повсюду, куда бы тот ни направился, как будто поставил себе целью не отходить от соседа больше, чем на двадцать метров. Он преданно ждал Дина после занятий, чтобы вместе ехать домой, и смотрел на него взглядом брошенного щенка, если Винчестеру приходило в голову куда-то отправиться одному. Кастиэль таращился самыми синими на свете глазами и никогда ни о чём не просил. Дин знал, что Кас в него влюблен. Он догадался быстро, очень быстро, даже раньше, чем его достаточно внимательные приятели. Но Кастиэль определенно не был из тех, кто подглядывает за тобой, когда ты в душе, или ворует нижнее белье. И не из тех, конечно, кто распускает руки. Поэтому Винчестер старался не обращать внимание на эти взгляды, на дрожь чужих пальцев, на странные улыбки и мягкую, но навязчивую заботу. И даже на это стремление всегда быть рядом. Дин просто хотел думать, что сам ничего не чувствует. Что ему наплевать. Он рисовал синие цветы и синие звёзды и старался не думать о своём соседе. Не думать о нём ничего, ни хорошего, ни плохого. И, конечно, не представлять себе, как всё могло бы быть. Где-то в другом мире, где Дин Винчестер был геем. А Кас ничего не говорил, ничего не предлагал и ни о чём не спрашивал. Даже когда видел бесконечные синие пятна на одежде соседа, синие листы, отправляющиеся в помойку, синие руки, которые Дин отмывал, наклоняясь над раковиной, позволяя ей всосать маленькими круглыми дырочками посиневшие потоки воды. Дин всю ночь рисовал море и небо на двери. Мелкими полосками, линиями, где-то даже точками. Ничего больше, только синее море и синее небо. А потом отмывал руки где-то полчаса. Мылом, щёткой, просто водой. Руки покраснели, кое-где он даже содрал кожу, и смог остановиться лишь тогда, когда перед глазами заплясали мелкие мушки, верные признаки переутомления. Не чёрные, как обычно, а почему-то синие, словно выкупавшиеся в краске. Тщательно вытерев руки полотенцем, Дин бросил прямо на пол рубашку, рукава которой были испачканы почти по локоть, брезгливо толкнул её под ванную ногой, и пошёл в комнату. Только не в свою, конечно. Он осторожно лёг на кровать Кастиэля, так, чтобы тот был к нему спиной. Накрылся одеялом, теснее прижимаясь к тёплому телу, и обнял соседа по комнате одной рукой. Кас не шевелился несколько секунд, хотя Винчестер и понимал, что не мог не разбудить его. Затем, как бы поразмыслив немного, Кас осторожно накрыл ладонью руку Дина и чуть поёрзал, прижимаясь ещё теснее. Он ничего не сказал, даже не обернулся, и Винчестеру стало от этого очень легко и спокойно, словно он оказался дома после очень долгого и изматывающего путешествия. Дина накрыла приятная опустошенность. Кажется, его голубой период только начинался.