Проспорил

Митчелл уже четырежды проклял себя, а в особенности свой чертов длинный язык и потрясающе умелую по части нахождения проблем пятую точку. Как можно было поспорить с Браги на минет и надеяться на победу, сейчас, без бутылки вискаря и пары коктейлей, он искренне не понимает. Но, к сожалению, прекрасно помнит сам факт спора и поражения в нем. Кто знал, что Андерс на самом деле сможет по памяти прочесть сонеты какого-то там Россетти так, что весь бар, полный бухих мужиков и сомнительной репутации девушек, всплакнет. Даже сам Джон в тот момент замер с открытым ртом и так и не донёс к нему стакан, что ясно говорило о том, что дело было не только в способности Браги подчинять умы людей своим голосом. А сейчас Митчелл оказался перед сложным выбором. С одной стороны, это как карточный долг: его непременно нужно возвращать. С другой же это кажется ему чем-то вроде формы подчинения, а подчиняться Браги, пожалуй, высшая глупость: кто знает, как воспользуется его слабостью изворотливый божок в следующий раз. В том, что он просто боится облажаться перед определенно искушенным и не упускающим возможность поехидничать Андерсом, он признаётся самому себе нехотя и далеко не сразу. Решившись, Митчелл обхватывает пальцами член Браги у самого основания и ощущает, как сердце застучало где-то в висках. — Только не смей отпускать свои пошлые шуточки, для меня это впервые. — Какие шуточки? Например, про откусывание члена вампиром? Я даже не думал, — совершенно ненатурально и явно издевательски проговаривает Браги, и Митчеллу остаётся только попытаться испепелить его взглядом, что как обычно не срабатывает. Нет, он не боится причинить Андерсу вред — каким-то образом скандинавский бог казался его вампирской сущности совершенно неаппетитным объектом, если не говорить об аппетите сексуальном. Раскинувшийся на белых простынях Браги с невыносимо-блядской улыбкой и привычно острым языком — это не то, что может оставить Джона равнодушным. Тем более после того, как эта зараза смеет заявлять, что он так уж и быть готов предоставить своё бренное тело для приобретения Митчеллом нового опыта, его вообще хочется придушить. «Или хорошенько оттрахать», — думает про себя Митчелл, удивляясь тому, когда же успел стать таким распущенным. И позволяет себе распуститься окончательно. Он наклоняется к поросшему светлыми волосками животу и мягко целует, чувствуя, как напрягаются мышцы под губами. Пальцами оглаживает бледные бёдра, спускается поцелуями всё ниже, ощущая, как скачет адреналин. Джон правда боится показаться Браги совсем неумелым, хотя в теории по этому вопросу может дать фору любому, ведь за сотню лет у него не было недостатка в женщинах. Дыхание Андерса учащается, когда Митчелл прикусывает тонкую кожу на внутренней стороне бёдер и мягко проводит большим пальцем по головке. — Ненавижу прелюдии, — хрипло бормочет Браги, отчего Джон не может сдержать злорадный смешок. Он поднимается выше, проводя носом по горячей коже и вдыхая ни на что не похожий аромат возбуждения, заставляет Андерса раздвинуть ноги шире и вцепиться пальцами в белую простыню. Митчелл не может понять, почему это так сильно заводит их, хотя оба никогда не знали недостатка в женщинах и в определённом смысле даже слишком искушены. Но думать об этом дольше мгновения он просто не в состоянии — слишком хочется получить новый опыт, слишком хочется доставить удовольствие именно этому мужчине, раздражённо высвистывающему ругательства между влажных губ. Джон прикрывает глаза, чтобы хоть как-то заставить себя сосредоточиться и вспомнить всё, что доставляло удовольствие ему. Провести языком по всей длине, оставляя влажный чуть холодящий след, обхватить головку губами — сначала мягко, играючи, а потом сжать посильнее, обозначить своё намерение взяться за дело всерьёз — это просто, но Андерс уже тихо постанывает, а не нашёптывает проклятия. Митчелл совершает несколько совершенно естественных движений, неглубоких и явно не мастерских, но Браги стонет, и это его обнадёживает. Он берёт глубже, может даже слишком, потому что Андерс не сдерживается и подаётся вперёд, но Джон терпит и настойчиво придерживает его бёдра руками, продолжая «разминку». И совсем не замечает, как увлекается процессом настолько, что Браги вцепляется в его волосы напряженными пальцами и выстанывает элементарную просьбу «ещё». Митчелл не собирается отказывать, но очень хочет услышать это чётче, ведь до этого их роли были обратными, и чуть отстраняется, обхватывая член пальцами. — Что ты сказал? — Ещё. Я сказал ЕЩЁ, грёбанный ты мудак! Голос Браги совсем срывается, но Джону оказывается этого достаточно: он водит языком по головке, легко прикусывает влажную кожу, бережно придерживает пальцами левой руки отяжелевшие яйца, и полностью теряет контроль над собой, пока цепкие пальцы Андерса сжимаются и разжимаются в его волосах, будто бы задавая ритм. Его собственный стояк не то что мешает выстраивать стратегию дальше, а полностью меняет план: Джон быстро доводит дело до конца, прекращая измываться над безусловно заслуживающим этого Браги, и чувствует на языке терпкую солоноватую жидкость, слышит полузадушенный высокий стон. Андерс содрогается всем телом, хватает ртом воздух и больно тянет Митчелла за волосы, не в силах себя контролировать. Джон тяжело сглатывает сперму — скорее от неожиданности, чем желая окончательно подчиниться Браги, и пока решает, понравился ли ему этот опыт, слышит довольное: — Я же говорил, что твой рот просто создан… — Заткнись, — хрипло бросает Митчелл и резко трясёт головой, сбрасывая руку Андерса. — Я знаю отличный способ не оставить мне выбора. Иначе точно начну читать сонеты. — Ты опять за своё? — Нет, жизнь твоя совсем не в теле этом, Но там — в губах, ладонях и глазах… Джон понимает, что имеет в виду Браги только тогда, когда его самого укладывают на лопатки и властно приказывают не дёргаться, мешая слова с высокопарными строками. А он и не дёргается, только смотрит на округлые плечи с россыпью веснушек, стриженный пшеничный затылок, и вдруг думает о том, что не проиграл в споре по-настоящему. Впрочем, мысли быстро вылетают из головы, стоит Андерсу взяться за дело и наконец-то умолкнуть.