определяя дистанцию

Сехуну почти двадцать, у него в зачетке одна гребаная тройка по проф.этике, а в айфоне напоминание последнего права на пересдачу выделено в календаре ровно через месяц. Как итог — незакрытая сессия. За пыльным окном почти плюс тридцать пять, и он задыхается в этой рубашке под горло, скрытой под хлопковым халатом. На его бейджике давно смазались выведенные маркером инициалы. У Сехуна практика в местной больнице в самый разгар лета. — Постарайтесь никого не угробить, мистер О, — последнее наставление декана, прежде чем обречь пациентов на растерзание нерадивому студенту. — Ради всего святого. Ножки на деревянном стуле порядком расшатались, но он продолжает бездумно раскачиваться. Назад—вперед. Вперед—назад. Капельки пота стекают по выбритым вискам. Сехун мотает тяжелой головой, швыряет в стену резиновый мячик, но тот впервые за полчаса от чего-то меняет траекторию и с грохотом стучит по паркету. Сехун раздраженно прикрывает глаза и сквозь опущенные веки смотрит на часы: время обедать. Перепечатывая рецепты, протирая стетоскопы и переставляя карты, единственного, кого он может угробить здесь — себя. Вот сегодня, к примеру, он отметил всех пришедших на уколы и убрался в трех подсобках ровно до полудня и теперь потихоньку принимается сходить с ума: пакетики с персиковым соком от жары протухли, почти законченная книжка осталась в другом рюкзаке, а детский визг в коридоре бесит просто неимоверно. В столовой он берет металлический поднос, накладывает немного вялого овощного салата, наливает в плошку переваренную лапшу и садится поближе к окну, жадными глотками выпивая кипящую снаружи жизнь. Совсем не его. — Эй! Ты чего здесь застрял? — над ухом неожиданно раздается глубокий бас, и Сехун встречается с безумными глазищами Пак Чанёля. — Там у беременной отошли воды! Погнали, посмотрим! Ей всего девятнадцать, и она ревет больше от безысходности, чем от боли. — Ну, пошли, — безучастно тянет О и не убирает за собой поднос. Их не выгоняют только потому, что они как-бы-студенты и имеют право здесь находиться. Девчонка материт весь свет, а врачи грозятся заткнуть ей рот кляпом. Кровища и прочая вполнеестественная мерзость заливает пол — осложнение; Сехун в отвращении закатывает глаза, боясь взглянуть на часы. Кажется, сегодня он задержится здесь допоздна. Сехуну нахрен не нужен медицинский диплом. Он просто до поры до времени играет в хорошего сына. — Лови, — в раскрытую ладонь летят резиновые перчатки, а следом швабра. Чанёль счастливо подмигивает, ведь у девчонки-то мальчик, три двести и сорок восемь сантиметров. Просто Чанёль еще не слышал, что она подписала заявление об отказе. — Все-таки это невероятное чувство: ощущать свою причастность к заполнению новой ячейки общества! Ну, скажи, а? — Не вляпайся в дерьмо, — Сехун кивком указывает ему на запачканный пол, но улыбка с губ Пака не спадает — шире и шире, от уха до уха. У него в семье все такие безнадежные. Врачи, одним словом. Сехун окунает швабру в пенный раствор и возит ею по полу — тошнит слегка. Чанёль отмечает, что ему нужно есть больше моркови и перестать глотать литрами кофе. Сехун умалчивает, что ему просто следует бросить всю эту чушь. Когда они заканчивают, за окном уже сгущаются фиолетовые облака. И даже такие, как Чанёль, имеют свойство уставать, и сейчас его кожа постепенно приобретает желтоватый оттенок. У Сехуна под глазами давно залегли свинцовые тени, и до острых корок высохли губы. Его достало копаться в чужих отбросах. Ему тяжело дышится. — Давайте-ка по домам, — в операционной, скрипя забитой всяким хламом тележкой, появляется настоящая уборщица. — Хватит мне здесь грязь месить! Ух, бездельники! У аджумы суровая морщинка между бровей, глаза совсем недобрые, но все же еще не утратившие последние искорки теплого огонька, мол, бегите отсюда, пока никто не видит. Нечего просиживать свою молодость напрасно. А еще она иногда подкармливает их пирожками и во времена таких вот побегов выгораживает перед местным начальством. Сехун срывает этот нелепый халат и ждет явно раздосадованного Чанёля у задней двери. Тому, видимо, медсестры разболтали, что чудес нас свете не бывает, а современное общество трещит по швам. Через края вываливается. В Сеуле чертовски пыльно. Сехун едва успевает выйти за дверь и надеть очки, как мелкие частички врезаются в глаза, в нос и чуть приоткрытые губы; горькой крошкой оседают на зубах. Чанёль умудряется застрять в дверях и порвать майку. Сегодняшний почти рабочий день, кажется, совсем не желает им приятного вечера. Они прощаются у памятного столба и расходятся в противоположные стороны: и если Чанёль с улыбкой встречает послевкусие знойного дня, приятной прохладой ласкающее затекшие плечи, то у Сехуна уже свербит в носу и моментально пересыхает в горле, а неостывший жар словно поджигает резиновые подошвы кед. Он поджимает пальцы и морщится. Последний автобус ушел почти двадцать минут назад, а спускаться в метро в час пик — самоубийство. Сехун запускает руки в вымоченные жарой карманы джинсов и бредет по оживленной улице, вторя жужжащим прохожим, спрятавшим носы за медицинскими масками. В городе смог, у Сехуна начальная стадия астмы, и ему срочно нужен ингалятор, пара глотков воды, ну или хотя бы такая же маска. Но Сехун последний осел, умудрившийся перепутать рюкзаки и понять это уже, будучи в своей больничке. Он стащил таблетку против аллергии, никому ничего не сказав и подделав никому не нужный отчет. Эффекта ноль. Сехун давится воздухом и закатывает глаза в ту самую секунду, когда до него начинают доноситься первые аккорды барабанов. Он поднимает слезящийся взгляд и обнаруживает себя на главной городской площади, а в сантиметре от него группу уличных танцоров. Первое о чем он думает — не слишком ли сильно помялась его рубашка, потому что во главе команды иссиня-черный брюнет, подобно пантере прогибается в спине и скользит по дымящемуся асфальту, словно меж жестких хитросплетений лиан. У Сехуна под ногами огромное граффити — водопад. А Сехуну сейчас, как воздух, необходима прохлада. Он вдыхает этого парня напротив, жадно поглощая так тщетно искомый кислород. Юноша невероятно красив. Юноша — не отполированная мозаика. Юноша — недописанная история. — Отойди, ты мешаешь ему! — шикает кто-то за спиной, и Сехун чисто инстинктивно находит путь обратно в толпу. Сехуну плохо очень: от переизбытка кислорода кружится голова, а поблизости совсем нет опоры. Он падает на бордюр и ловит губами редкие капли из своего источника. По поблекшим вискам текут соленые капли пота. Фонарные столбы по периметру играют переливами на рельефных руках, вскинутых в такт кислотным психоделическим басам. Сехуну кажется, что они — капканы, а сам он — неосязаемая добыча их владельца, по собственному желанию обрекшая себя на смерть. Но Сехун совсем не против. — На, не умирай, — он над ним, протягивает яд. Сехун с уверенностью принимает его и жадно пьет. Белесая пелена застилает отчаянно нуждающееся нутро: Сехун еще никогда не видел настолько красивых людей. Сехун интересуется только парнями. Но такие парни никогда не интересовались им. На второй год в старшей школе он и нескладный китайский мальчик по обмену Цзытао сталкивались языками и вытирали слюни, прогуливая физкультуру в раздевалке. А еще Сехун уже не девственник: у него было «это» с еще одним китайцем Луханем на самом первом курсе. Так уж случилось, что Сехуну нравятся иностранцы. Так уж случилось, что у Луханя были немного иные представления о любви: после себя он оставил затянувшиеся продольные на запястьях и потасканное сердечко. Все врачи — циники, но Сехун нисколечко не врач. И ему до сих пор бывает больно. Сехун больше не понимает, как это — доверять людям, но он совсем не отрицает, что нуждается в чьей-то помощи. У него по подбородку течет вода, и юноша тепло смеется, опускаясь рядом. Абсолютно ненормальное знакомство О Сехуна и Ким Чонина. Они молча следят за продолжением батла, делят воду на двоих и соприкасаются плечами. Несмотря на невыносимую жару, плотным покровом прижавшую город, Чонин прохладный. Сехуну кажется, что на вкус у него кожа мятная. Сехун предлагает уйти вместе. — А может, лучше ко мне? У меня есть кексы, хочешь? Словно для Чонина такие предложения — само собой разумеющееся. — Хочу. Очень хочу, — у Сехуна замирает сердце. Он не привык к такому количеству заботы. За раз. Они игнорируют десятки вопросительных взглядов и сбегают, всю дорогу продолжают сталкиваться плечами. Они не признаются, что просто тащатся от этого контраста во всем: температура, цвет и даже мягкость. У Чонина небольшая студия под самой крышей, над дверью висит ловец снов и в прихожей радуга из разноцветных кед. Чонин приглашает его за барную стойку, достает разрисованную сердечками коробку и ловит на себе искреннюю усмешку О. — У меня, эм, ну... поклонниц много. У несостоявшегося танцора балетной труппы, а ныне лидера уличной команды просто не может не быть поклонниц. Сехун почти не обращает внимания на укол точно в грудь («почти» — громко сказано). Чонин мажет клубничным джемом по губам и рассказывает, что однажды его подкараулили у дома и раздробили колено, потому что «переходить дорогу» нужно в правильном месте. Главная партия во французском спектакле и возможность вырваться сделали свое дело; Чонин признается, что еще не вырыто дно глубже, чем балетная труппа. Чонину исполнится двадцать через полтора месяца. Он заочно изучает бизнес и мечтает когда-нибудь основать свою танцевальную школу. Сехун понимает, что тот неосознанно (или?) хочет переложить свои ошибки на других, но снова молчит. Он не имеет права влезать в чью-то жизнь. Он не н а д о е д л и в ы й ч е р в я к. Луханни ошибся. Правда. Сехун хороший. — Ты любишь Марли? — неожиданно Ким вскакивает со стула и, кружась, несется в сторону кровати. — Можешь не отвечать! Точно любишь. Ты такой же, как и он... от вас холодно делается. Послевкусием. Сехуну представляется запорошенная снегом Ямайка, и, искренне улыбаясь, он принимает усеянную серебряными кольцами руку, позволяя утянуть себя в пьяный танец. Комната искрится пузырьками шампанского, что они пьют из граненых стаканов, и раскрашивается цветами доверия: Сехун кладет голову ему на плечо и, как настоящий врач, распознает аритмию. Чонин забирается ладонью ему под рубашку, и Сехун безапелляционно сдается — теперь кардиолог нужен им обоим. — Кто ты, О Сехун? — По шее бежит холодок, отражаясь теплом на выпирающих ребрах. И это честно. Чонин не утаил от него ни капли: в танце представился, словом раскрылся. Чонин о т к р ы т ы й. И, кстати, тоже любит мальчиков. У него был Кёнсу целых четыре (!) года, они даже строили планы пожениться когда-нибудь и вместе построить дом в Японии. ("— Я хотел провести рядом с ним всю-всю жизнь, понимаешь?") А потом тот уехал вместе с семьей в Америку. Чонин продолжает звонить ему по праздникам, но никогда не застает дома, потому что так и не смог выучить разницу часовых поясов. Ну, или просто придуривается, банально боясь снова услышать его голос. Чонин говорит, что им он околдовывает с первых секунд. Сехун хочет найти противоядие. Он сам хочет стать им. Для него. — Я будущий анестезиолог. Или стоматолог. Или окулист. Не знаю. Короче, я на меде. — Нет, — Чонин мотает головой, и прядки его жестких волос щекочут сехунову щеку. — Ты неправильно меня понял. К а к о й ты внутри? Опустошенный, — чуть не срывается с языка, но… — А каким ты хочешь меня видеть? — Сехун ластится к ласкающим его сухие губы пальцам и не смотрит в глаза. — Таким я и стану. Чонин целует его первым, легким мазком припадает к ямке над верхней губой и, затягивая ее вместе с остатками приторного шампанского, как-то отчаянно вдыхает просьбу раскрасить его. Чонин только с виду такой разноцветный. А там, под смуглой сверкающей (в блеске искусственного освещения) кожей, разводы серого изнутри топят. В чониновой душе несколько чернильных клякс циркулируют по набухшим тоской венам. И иногда ему кажется, что они вот-вот лопнут — и тогда он захлебнется. У Сехуна мурашки вниз до копчика и влажные розовые ладошки (то, в чем так нуждается Ким); он пока еще скованно стонет, царапая короткими ноготками Чонина за ушком, трется о его пряжку в виде губ с потрескавшейся красной краской и расстегивает молнию. Они застревают в узких липких штанинах и падают на кровать, сознательно запутываясь, в ногах друг друга. Сехуну кажется, что у Чонина на яблочках щек проглядывается красный огонек, а Чонин, причмокивает на ключице Сехуна и, обвив того за узкую талию, приручает себе. Вот так просто. Никогда не нужно ничего усложнять. И, засыпая, они делят одну мысль на двоих. — Мне хорошо с ним. За окном из-за облаков поднимается солнце, полосуя небо разводами розового. Затерявшись под бесконечными рукаминогами, Сехун едва ли может дотянуться до айфона и вырубить назойливый свист — Чанёль. Тот заговорчески интересуется, почему О проспал и когда будет на месте, потому что сегодня, кажется, проверка и вообще все какие-то нервные бегают, приходи, а то стремно одному здесь шататься. В эту самую секунду у Сехуна на груди покоится острый локоток, а сам он чувствует мягкую и теплую ото сна щеку где-то около своих ребер (он не знает, каким образом Чонин оказался так низко), жмурится и просто не может не улыбаться, улыбаться, улыбаться… — Эй, спящий красавец, ослабь свои путы…— порхая ресничками, шепчет О. Про себя же умоляет не отпускать. Чонин словно прирученная пантера. Прирученная не им. Задолго до него. — Только поцелуй может снять чары и разбудить принца… Сехун ласкает его щеку, и словно сам становится заложником невиданного заклятия. Кончик языка холодит мятой, а ему мало, мало, мало… Чонин сонно хохочет и пинает его в бок, изворачиваясь от, кажется, сотого (или тысячного?) поцелуя. Чонин заряжает Сехуна совершенно детской улыбкой, а ее привкус становится сахарным. Точно как тростник, что он обожал в детстве. Детство — счастье. И Сехун боится, что одним неосторожным движением-словом спугнет его навсегда. Ведь он больше не ребенок. Сехун на ходу жует тост с абрикосовым вареньем и пытается вставить трубочку в банановое молочко, что стащил у Чонина из холодильника. И, закрывая за собой дверь, он впервые за эти летние месяцы вдыхает воздух, пропитанный чистотой. — Никогда не догадаешься, с кем я вчера столкнулся в метро! — накручивая на указательный палец голубую жвачку, воскликнул Пак. В стоматологическом кабинете установили кондиционер, и эти двое первыми вызвались почистить приборы в санитарный час, игнорируя уничтожающие взгляды остальных практикантов. — Даже представить не могу, — окунув стекло в раствор, пробубнил Сехун. Выслушивать стенания об очередной упущенной пассии порядком надоело. — Криса! — с набитым все той же жвачкой ртом, хлопнул в ладоши тот. — Что ему здесь надо? — по спине пробежал мерзкий холодок. Осевший где-то под ребрами. Очень липко. — Ну, Хун! Их выпуск пригласили на празднование шестидесятилетия нашего института! Ты что, забыл? Даже если хотел бы — не смог. — Да-а, вылетело как-то из головы. Напомни, когда праздник? Через четыре дня. — Совсем скоро! Всего через четыре дня! У Сехуна нет шансов пропустить. Сехун читает со сцены речь. Заунывную, скучную, пыльную. Поэтому, попрощавшись с Чанёлем у их столба, он бредет в первый попавшийся «H&M» в надежде найти на свои тощие, вечно ободранные ноги классические брюки. Прежние он прожег утюгом, но зато рубашка и галстук у него где-то в до сих пор не разобранном чемодане валяются. Сехун уже три года живет в Сеуле, но руки так и не дошли разобрать его. Просто Сехун не теряет надежду однажды сбежать. Магазин встречает его попсой, разрывающей колонки, и разношерстной толпой, сметающей все, что попадется на пути. У Сехуна двоится в глазах и вновь нечем дышать. Он умудряется ухватить последнюю пару своего размера и в принципе остается доволен. Расплачивается родительской картой и целую бесконечность гоняет по легким жалкие запасы воздуха. В живом муравейнике, что за стеклянными дверями копошится, грудь превращается в высохшую губку. Сехуну совсем не хочется там дышать в одиночку. От стен собственного дома его тошнит. Он разом глотает разноцветную горсть пилюль, и ему кажется, будто мочки ушей горят. Сехун не разбирает диван и падает на матрац прямо в одежде. Поганый зной добирается до самой груди и разъедает остатки сердца. Сквозь ночные тени он разглядывает календарь — овалом обведен этот четверг. Трижды. В четверг два года назад красноволосый Сехун встретил рыжего Луханя в буфете. В четверг год назад белый, как проклятая летняя пыль, Лухань бросил розоволосого Сехуна, наплевав на десятки пар глаз, затесавшихся в узком пространстве. В этот четверг Сехун впервые за год увидит Луханя снова. И сейчас он понимает, что совсем не готов. Хоть и убеждал себя в обратном. Он мучается ровно до пяти утра, катаясь по липким простыням и выдирая из подушки пух, а затем глотает утреннюю порцию химии, прячет в задний карман джинсов полупустой ингалятор и выбегает из когтистых лап ненавистной квартиры. Прячась в остатках душного тумана, Сехуну как никогда хочется на ручки. К дикому котенку Чонину. К тому, без кого стало как-то пусто. Совсем. И Сехуна потихоньку начинает затягивать в эту пустошь. Без Чонина жизнь вновь становится похожей на вечную гонку в никуда. Без Чонина обретенный смысл — вода и песок. А Сехуну так понравилось чувствовать жизнь, что холодит разрядами раскаленные одиночеством подушечки пальцев… В аптеке О молча протягивает рецепт и ждет свой уже сотый по счету сменный баллончик. — А у вас есть разноцветные пластыри? Придыхание в сбившемся точно от бега голосе невозможно не узнать. На чониновой футболке Пикачу, в крутой красной кепке и зеленых кедах. И от этого калейдоскопа искусственной радости душа порхает как никогда. — Сегодня у меня ореховая помадка, заглянешь? Сехун не может не купить ему пластыри с Hello Kitty и, не стерпев, прямо на лавочке возле подъезда, закусив нижнюю губу, обрабатывает его свежую ссадину на локте. Чонин шутит, что теперь у него появился личный защитник. Сехун думает, что это он о кошке, набитой на детской липучке. На самом же деле Чонин о том, кто придерживает ему дверь и пропускает войти первым. На смуглой коже играются блики неоновой лавы лампы. Чонин светится желейной радугой. Он носится из угла в угол в вязаных гетрах и протягивает Хуну очередную перевязанную бантиком коробочку. Они делят конфеты пополам и смешивают мартини со спрайтом. Голова Сехуна на мягких коленках Чонина, и тот протягивает ему трубку кальяна. — Мне нельзя. Астма. — Попробуй. — От Чонина пахнет вишней, миндалем и мальчишечьим азартом. — Если что — я тебя спасу. Сехун чуть боязливо жмет плечами и,чертбытебяпобралКимЧонин, зажимает меж большим и указательным пальцами мундштук. Лухань бы ударил по рукам и обозвал, в лучшем случае, идиотом. Лухань — врач. Чонин покусывает костяшки на кулачках и улыбается просто невозможно. У Чонина сердце гоняет не только кровь. А Сехуну еще никто никогда не улыбался п о д д е р ж и в а ю щ е. Легкие опаляет сладкий дым. Сехун еще никогда не пробовал ничего вкуснее безрассудства. И почему он не давится кашлем? Спустя пятнадцать минут единственный звук, что насыщает комнату — их бьющиеся в унисон сердца. Дыхания смешиваются. Губы Кима мягкие, молочные. Сехун выпивает их, и его покалывает изнутри, но он боится коснуться себя. Он глушит в себе туманы похоти… …переплетая их пальцы воедино. Четверг — день Х. Вызубренная речь, выглаженная рубашка-стойка и отутюженные стрелки на брюках. Сехуну скучно, и на скрипучем стуле затекли ноги. За спиной, услышав свое имя, он оборачивается назад и кивает сидящему в окружении напомаженных девочек Чанёлю, поднявшему большой палец вверх. Стоя на возвышении сцены, Сехун регулирует микрофон и оглядывает зал — пусто. Группка прошлогоднего выпуска толпится у самого выхода, и среди них нет того, ради кого он сегодня здесь. Сехун монотонно отбивает ритм, заканчивает выступление низким поклоном, и под звонкие аплодисменты понуро бредет обратно в зал. А под шумок сбегает на улицу. Я больше не червяк. Я хотел, чтобы тебе больше не было за меня стыдно. К горлу подступает вязкий ком, и в глазах колет обида. На него. На себя. На чертову жизнь. И до Сехуна сперва смутно доходит, что уже с полминуты он, закрывшись в телефонной будке, висит на ящике. Пальцы, словно в страхе, заучили заветный номер. — Да? В ответ всхлип. — Не пришел? — Не-а. — Чего тебе сейчас хочется? — Лакрицы и мармелада. — В семь на площади. Не смей опаздывать. Сехун прибегает ровно за одну минуту до назначенного времени. Чонин укоризненно качает головой, а затем прижимает его к себе. К самому сердцу. — Не реви больше. Если только от счастья. Понял? Сехун кивает и замечает в чуть приоткрытом рюкзаке россыпь бесчисленных разноцветных пакетиков. Сехуну очень-очень тепло в прохладных руках. Тем же вечером он пишет Чанёлю смс и просит не узнавать у Криса новый адрес Луханя. Чонин убаюкивает его, сидя рядом и кутая в любимый плед. А когда Сехун засыпает, сцеловывает сахаринки в уголках его губ и прижимается грудью к его подрагивающей спине. — Крис сказал, чтобы я сказал тебе, что ему жаль, что он не приехал, но он надеется, что ты в норме. У Чонина в заднем кармане свободных джинсов всегда есть ментоловая жвачка, а у Сехуна в заднем кармане скинни всегда есть его ключ. Сехун в н о р м е. Он с Чонином. Чонин с ним. Они вместе почти два месяца. И Сехун покупает ему пионы, оставляя щедрые чаевые милой студентке, мнущейся с ноги на ногу за прилавком. Он открывает дверь своим ключом и находит его, растворившегося в сочетании пьянящих битов, в одних боксерах и накинутой сверху толстовке. — Это мне? Краснеет. Ну и пусть. — Сэ… — С днем рождения, мелкий. И, надев маленький скрипичный ключик на золотую цепочку-браслет, что Чонин никогда не снимает с руки, он целует его косточки на тонком запястье. Под ними прогибается матрац. Они ласкают друг друга тягуче, медленно, пробуя. И выстанывают имена друг друга меж чуть приоткрытых губ. Звуки мелкими искорками навсегда оседают слева чуть ниже. А там, куда упала искра — обязательно разгорится пожар. И ожог слишком масштабен, чтобы когда-нибудь затянуться. Спустя еще пару недель Сехун наконец рассказывает, почему Лухань его бросил. Чонин не требовал, не выпрашивал и даже не вынуждал. Остановившись около чонинова универа, Сехун по привычке пинает носком пыльного кеда занесенный желтоватыми листьями гравий, что рассыпан на парковке, а затем вдруг перебивает свистящий ветер. — Первая любовь всегда несчастная, да? Чонин вздрогнул. Усмехнувшись. — Мы переспали на моей первой вписке. Ничего романтичного. По пьяне он сначала не понял, что у меня никогда не было и, видимо, по привычке начал вбивать меня в стенку чей-то родительской кровати, зачем-то шепча всякую девчачью чушь. В которую я поверил. И влюбился. Но не в него, а в те слова. Правда, понял это не сразу. Бегал за ним, доставал, караулил. В итоге он сделал вид, что сдался и поставил условие. Я ложился под него, за это он пару раз сводил меня в кино. Мне было мало. Хотелось нежности, переглядок там всяких, свиданий. И не отдавая себе отчета, что я творю, я давил, давил, давил: закатывал ему истерики на глазах у всех, и… — Сехун закатал рукав, и на бумажной коже обнажились уже затянувшиеся полосы и сухие очертания кругов. — Впоследствии резал себя и жег. Покупал пачку сигарет, ждал, пока догорит и давил фильтр о вены. Каждый новый разносившийся по институту слух превосходил предыдущий по драматизму на сотку: некоторые считали, что у меня вся семья погибла. Другие были уверены, что я болен раком. А я потихоньку сходил с ума. В те минуты, когда мы были вместе, он сначала трахал меня до шока, а потом обнимал и просил прощения, обещал, что больше так не будет. Подожди немного, до выпуска осталось совсем чуть-чуть, я сбегу от родителей, и тогда никто не помешает нам быть вместе, — вот что он мне сказал. И я поверил. Терпеливо дождался его последнего экзамена, пришел поздравить, и когда он вышел из кабинета и увидел меня… — Сехун повел плечом и на мгновение зажмурился. Но Чонин успел схватиться за это мгновение. — В общем Лухань дал понять и мне, и всему его курсу, что я, как аттракцион: раз, ну второй, может быть, третий прокатишься, а на четвертый осточертеет. ("— Тебя, Сехун, рви — не рви, регенерируешь. Ты как червяк. Вас таких дохера, и каждого хочется раздавить к чертовой матери. Какой от вас толк?") — Тогда я видел его в последний раз. Чуть позже, вдоволь наревевшись, я все же сдался под напором моего вездесущего Чанёля и тот рассказал, мол, это родители заставили Луханя порвать со мной. Они же увезли его обратно в Китай. Паку, наверное, рассказал Крис. А может, снова слухи… — и Сехун пожал плечами, ежась от очередного порыва ветра. Чонин стоял неподвижно. Кто-то со спины окликнул его, но он даже не обернулся. — Иди, опоздаешь еще… — Ты поэтому никогда не остаешься больше, чем на одну ночь? — О чем… — Глупый, глупый Сехун. Ты думаешь, что можешь надоесть мне? Сехуну чертовски захотелось сбежать. От ядовитого роя жалящей правды. От липкого страха вновь услышать, а главное не услышать подтверждение давно потаенных надеж. Но Чонин вовремя перехватил его руку и зарылся носом в светлых лохматых волосах. — Я не он, Сэ. Мне не хочется скрывать тебя. Наоборот, если бы я мог, я бы показал тебя всему миру. А знаешь почему? Потому что ты нужен мне. Понимаешь? Вот только Сехун не понимает. Не понимает, как избавиться от страха вновь научится доверять себя кому-то еще. А стоит ли вообще? Сехун не знает ответа, но все равно натягивает упрямому Чонину ворот своего свитера до самых ушей и растирает озябшие плечи озябшими руками. Тот целует его в красный нос и обещает вернуться пораньше. Чонин очень боится оставлять его наедине с разорванной раной и до самой двери идет спиной, строя забавные рожицы и запоминая его лучезарные, но все такие же стеклянные глаза. Очередная запятая или многоточие? Чонин безбожно опаздывает на скучную экономику, вообще не слушает лектора и, поставив точку в бессмысленном наборе слов, продолжает крутить между пальцев ручку. Почему мы вместе? Есть что-то, что связывает нас? Чонин — дождь. Он помогает Сехуну не сгореть дотла. Сехун — иногда появляющееся из-за туч солнце. Оно помогает временами освещать Чонина. Первый зависит от второго. Второй от первого. Чистый расчет. А есть ли место чувствам в борьбе за выживание? Двери в аудиторию на дурацкую проф.этику стучат буквально перед его носом, и, сделав вид, что он ужасно расстроен, Сехун бредет по коридору в первый попавшийся туалет. — С о л и д а р н о с т ь, — сидя на бочке, думает он. — Настоящая мужская солидарность. Он для меня — я для него. И это совсем не любовь. При свете Чонин напоминает ему многообразие свободных полевых гвоздик и садовых цепляющихся роз. И они в Чонине перевязаны одной широкой лентой. Поперек. Неправильно. Две его стороны — несовместимые по всем стандартам цветы. А чьи-то невидимые руки до настоящего абсурда собрали их в удивительно нелепый букет: за источающими благородный аромат холодными шипами прячется вечно весенний калейдоскоп точно смеющихся тюльпанов. Чонин одновременно и плачет, и смеется. Чонин никогда не говорит о своих родителях, но признается, что с детства лелеет мечту однажды увидеть кенгуру. Почему? Молчит. Наспех разученными шагами Чонин вальсирует совсем рядом с сердцем Сехуна, но ему все же еще не хватает навыков побудить партнера раскрыться навстречу. Но Чонин больше не видит смысла жить без танцев. По осенним серым лужам классно перебирать в ярких резиновых сапогах. Они покупают красные и зеленые и меняются ими через день. Сеул приобретает свой неповторимый привкус и запах: горькие кофейные зерна смешиваются с терпкостью корицы и сладостью ванильного сиропа. По дороге домой Сехун всегда покупает два бумажных стаканчика и коробку ореховых эклеров. Квартира, теперь их квартира, с самого порога встречает его запахом вяленых помидоров и яичной лапши. Д о м о м встречает. Сехун вешает пальто и прижимается к затылку мурлычущего Чонина своим холодным лбом. Тот притворно морщится и, увернувшись от ледяных рук, щекочущих мягкий живот, звонко целует его в губы, измазывая красное яблочко щеки томатным соком. Пока Чонин накрывает их импровизированный стол прямо на полу, Сехун подключает проектор и растягивает огромный белый экран во всю стену. Чуть позже они на весь дом хохочут больше над смехом друг друга, чем над глуповатой комедией, и украдкой таскают друг у дружки колечками нарезанный сыр. Сехун больше не пылает отчаянием. Сехун горит доверием. Чонин не щетинится, отучаясь от прежних инстинктов. Чонин ластится к новым протянутым рукам. В зиму они проваливаются рука об руку, но все равно ощутимо очень. На смену уютным вечерам приходят бессонные ночи в попытках обуздать непослушный разум, который, в отличие от этих двоих, единственный остается честным до конца. Не доучил, не досдал, не дописал. Сессия накрывает. Сехун почти не спит и тенью скользит по лестнице ровно в шесть, а Чонин, напротив, сопит до полудня, чтобы после полуночи снимать с серого лица Сехуна раскрытый учебник и, накрыв одеялом вновь исхудавшие плечики, сесть за свою скучную финансовую экономику. Если повезет — столкнуться за завтраком на кухне. Об успехах сообщают по смс. О провалах предпочитают умалчивать. Они забывают вкус поцелуев. Но руки остаются такими же теплыми. Обниматься под одеялом во сне — настоящее счастье. Как бы они не прятались, холод все равно достает их обоих. И даже спрятанные в уггах пальчики покалывает, пока они, мелко пританцовывая в такт с общим наушником, ждут свой кофе в длинной очереди таких же зевающих сонных мух. Сехун замечает смуглую ладошку в своем широком кармане, только когда озвучивает их каждодневный заказ: два стандартых имбирно-пряничных с собой. Кассир даже не слушает его до конца. По этим двоим напротив, жмущимся к другу дружке, она уже научилась часы сверять. И пока она добавляет им двойную порцию сливок, Сехун запускает свою, бледную и сухую, в чонинов меховой и теплый. Для баланса во вселенной. И равновесия внутри себя. — Спонсоры нашей команды в следующем месяце предлагают международные танцевальные классы в Сиднее. — Они одновременно делают глоток, и сегодня Сехуну особенно горько даже сквозь сладкую пену. — Они обещают оплатить еще и дорогу, а на проживание я бы потратил свою заначку. Знаю, мы начали копить на дом... но, в общем я сделаю так, как ты скажешь, Сэ. Сехуна едва заметно колотит, как тогда, в душном коридоре, переполненном горящими глазами старших. Сехун в одном шаге от собственного краха, как тогда, в душном коридоре, стягивающем горло колючими путами, сплетенными из злых слов. Сехун н е х о ч е т, чтобы Чонин уезжал. Сехуна накрывает поганое дежа вю. Отпусти — улетит. Ведь никто в здравом уме не променяет нужду в палящем австралийском солнце на смог, забившийся в каждый сеульский угол. Чонин ни в коем случае не исключение. Мечты его мальчика превыше всего. Чертово дежа вю во второй раз заставляет прогнуться. Силенок никогда не будет хватать, чтобы противостоять чувствам. Капелька кофе стекает по подбородку на белый шарф. — Соглашайся, — Сехун приходит к выводу, что самообман — утопия, а Сехуну хочется еще пожить. — И привези мне кенгуру. Можно плюшевого. Из груди Чонина вырывается то ли вскрик, то ли стон. Облегченный. Он хватает его за талию, и даже пуховик не мешает ему закружить Сехуна в воздухе. Они встречаются взглядами: в бурых — надежда. В карих — благодарность. Впервые за неделю тучи рассеиваются, и Сеул пронзают по-весеннему яркие солнечные лучи. Сехун вновь делает вид, что торопится на пары и, не спеша пересекая площадь, читает гневное сообщение от Чанёля, околевшего простожестькак у столба. Набирая ответ, он сперва не замечает оживленный разговор, просачивающийся сквозь гул уборочной техники. Сехун топает по граффити, ведущим к главному — к водопаду, и натыкается на зевающего рабочего. — Эй, парень, не мешайся. — Извините. Что-то ремонтируете? — Начальство свистнуло, чтобы к весне мы очистили главную площадь от этих, — и он кивнул на граффити, — художеств. Сехун желает ему удачи и срывается на бег. За углом уже виднеется столб и яркое, определенно слепящее пятно — оранжевый помпон на шапке скачущего Пака. Сехуну хочется сощуриться и подставить лицо под согревающие лучи. Что он и делает, а потом, закрыв глаза, позволяет себе на секунду забыться — нежится, прощаясь с порядком надоевшей зимой. А когда открывает обратно, обнаруживает на своем пуховике грязную слякоть и подмигивающие фары скрывающегося за поворотом джипа. Кажется, над ухом ржет Чанёль, хоть и стоит он от него в нескольких метрах. Привет, весна. Водопад осушен. Чонин складывает слова в неловкое и совсем нежеланное прощание. Но Сехуну нравится простое и обнадеживающее «до встречи». Весна, будь благосклонна хоть раз, пожалуйста? Осталось всего три месяца, а в середине июня у Чонина обратный билет и уже скаченные фильмы в дорогу. И Сехун обязательно поедет в аэропорт, чтобы встретить своего мальчика. Чтобы вернуться вместе с ним домой.