Мир

На двоих — одиночество. След от оков-цепей. Нам одной только воли, по правде, ничтожно мало. Как тебе объяснить? — я сжимаю в горсти своей грань враждебных миров, но лишь если бы разжималась, как пружина, ладонь — в этом странном чужом пути уместился бы мир, полный глупостей и сомнений, всей моей несвободы, как ты, брат, её не рви, отчуждённости, трепета, чёрных существ на стенах. Нам из крайности в крайность, но поезд прибавил ход, а под кожей щипается чёрствый противный ветер; это даже не страшно, когда знаешь наперёд, когда знаешь, что тьма всё равно будет где-то в свете. Только есть в нас одно — неделимость и груз тоски (из двуличного белого всё облачилось в тёмный), поле битвы — внутри, но и шрам каждый наш — внутри, но мы выросли, брат, и теперь нам совсем не больно. Как тебе объяснить? — есть последний почти что стон — и на дно вместе с гнётом, без страха смыкая веки и не чувствуя связи, не чувствуя нас с тобой, опуская в бессилии руки, не видя цепи… Ты мне шепчешь как будто: «Держи в кулаке ладонь», потому что в другой — целый мир. И он наш. Навеки.