Парадный мундир адмирала

- За кровопролитную войну и полный болезней сезон! Горацио не сразу понимает, шуточный ли тост или нет, но поднимает бокал, когда офицеры вокруг него заходятся нетрезвым смехом. Среди раскрасневшихся широких лиц он выглядит совсем мальчишкой, замерший в замешательстве, ищущий глазами за столом что-нибудь дружественное ему. - И французы будут побиты! - И французы будут побиты, - соглашается капитан Локер, сегодня приглашенный в кают-компанию на скромный ужин в честь отплытия. - Ну-ка, Стэнфорд, неужели вам нечего спеть нам сегодня? Я слышал, вы отлично поете. Взгляд Горацио соскальзывает с зардевшегося лейтенанта на его соседа. У него полноватое лицо и лукавые блестящие глаза, так запомнившиеся Нельсону в первый день на "Лоустоффе". Он ясно помнит и сам тот день: сильное волнение трепало гичку, в которой он, дрожащий от холода и проклинающий свою морскую болезнь, прибыл на "Лоустофф". Вахтенный лейтенант заулыбался ему, шутливо коснулся пальцами мокрого бикорна и представился: мистер Коллингвуд. На вид он был старше Горацио лет на десять, на загорелом, чуть обветренном лице глаза его, дружелюбные, влажно блестели, и от него веяло таким спокойствием, что Горацио совсем перестал тревожиться: отдал ему свой рундук, и, ожидая, пока придет юнга и покажет каюту, перекинулся с Коллингвудом парой слов о погоде. Сейчас в небольшой кают-компании воздух загустел от запаха вина и громового пения. Около восьми глоток раскатисто тянут "Не забудь своего старого друга, Джек", но Горацио не может вспомнить ни слова, даром, что песня незатейлива, и только без мыслей смотрит прямо на Коллингвуда. - Нам бы такими песнями французов распугивать, - доверительно шепчет ему Катберт. Горацио смеется. Ему удается незаметно выскользнуть на шканцы. Скрип и стон рангоута, завывания уже основательно нетрезвых офицеров и шум волн сливаются в один единый шум. Сзади Горацио слышит шаги и, не успевая развернуться, теряет равновесие и чуть не падает. Коллингвуд берет его под локоть крепкой хваткой. - Они там совсем разошлись, - говорит он. - Вы сами не поете? - Не помню ни слова из песен, - улыбается Горацио. - Меньше недели прошло с моего экзамена на лейтенанта, голова забита совсем другими вещами. - А, да, да. Вы идете в крутой бейдевинд, справа от вас скалы Дувра... - Ни слова больше! Мне казалось, я тогда нес что-то совершенно невообразимое. - Но все же вы здесь, - кивает Коллингвуд и наконец отпускает его локоть, удостоверившись, видимо, что лейтенант твердо стоит на ногах. - Я здесь. *** Солнце бьет в глаза. Катберт щурится, бормочет что-то про "не видно тебя ни черта" и трясет, трясет Нельсону руку, пока тот не хлопает его другой рукой по плечу и не говорит: - Что, так не хочется отпускать меня, а, Катберт? - Да Паркер теперь, когда с ним сам Горацио, поймает всех контрабандистов, и нам ничего не останется. - Контрабандисты всегда найдутся, надо только поискать хорошенько. - Тебе и искать не придется, - отшучивается Катберт. От продольной качки Нельсона снова начинает слегка мутить. Он бледнеет и торопится на свой "Бристоль", в руке сжимая шкатулку в виде фрегата из слоновой кости - подарок кают-компании - стараясь, чтобы хоть теперь Коллингвуд не заметил бледной зеленцы на его щеках. Тот делает вид, что ничего не видит. - Еще увидимся, - тепло выкрикивает Горацио из гички. - Еще увидимся! Даже спустя две склянки Катберту кажется, словно он еще сжимает в руке руку Горацио. Он поворачивается, чтобы поделиться забавным наблюдением с другом, и вспоминает, что Нельсона на корабле больше нет. *** Письма, что Горацио изредка пишет ему, коротки и живописны: вот он влюблен в Мэри Симпсон из Квебека и рвется оставить флот, чтобы до конца дней жить в мире и покое со своей прекрасной канадкой (Катберт резонно отвечает ему вопросом, знает ли сама мисс Симпсон о его грандиозных планах), вот знакомится с принцем Уильямом, вот он во Франции. Не запоминая и строчки из его писем, Катберт словно идет по его следам: он принимает командование "Бэджером", с которого Горацио ушел на "Хитчинбрук", и переходит на "Хитчинбрук", когда Горацио уже командует "Янусом". В капитанской каюте он, смеясь, ставит на стол свои немногочисленные вещи и гадает, так ли они располагались у его предшественника. Небольшой овальный портрет его матери из-за качки постоянно съезжает ниже того места, куда сам Катберт ставит его. Вскоре Катберту надоедает переставлять портрет, он оставляет его в покое; в следующем письме Нельсона к нему он читает лукавое "Как тебе нравится моя каюта? Как прежде мы делили лейтенантскую, так теперь делим каюту капитана." *** - Ты преследуешь меня, - усмехается Нельсон. - Нет, ты наверняка намеренно следуешь за мной. - Просто Адмиралтейство узнало, что где-то в Вест-Индии неким "Бореем" командуют из рук вон плохо, и прислало меня присмотреть за капитаном, - отшучивается Катберт. - Твой "Медиатор" все равно бы за мной не угнался. Коллингвуд, отмахнувшись от насмешливого тона, отпивает мадеры. Мадера хороша, но во рту все равно горчит; он ждет неизбежного вопроса, неизбежного потому, что среди охочих до сплетен моряков в любом порту рано или поздно распространяются слухи. - Расскажи мне все новости. Я слышал, у тебя есть любовный интерес. Кто она? Не то чтобы мне нравилось говорить о таком, но на правах друга... - На правах друга ты можешь даже забрать эту мадеру, но прошу, давай обойдемся без перемывания моих костей. - Мадеру-то я заберу и так, - смеется Горацио. - К чему эти секреты! Например, я не могу взгляда оторвать от миссис Моутрей. Какая осанка, какие глаза! Я ни у кого не видел таких живых, блестящих глаз. Он вдруг вздрагивает и опускает взгляд в рюмку с мадерой, но Катберт не замечает этого. - Миссис Моутрей, - говорит он, - нравится и мне. Горацио замирает. Он смотрит с таким любопытством, таким живым интересом, что Коллингвуду становится не по себе; "если запивать все свое замешательство за сегодняшний вечер мадерой, я скоро сам осушу эту бутылку", решает он. На другой стороне стола Горацио всплескивает руками. - Я же говорил, что ты преследуешь меня, - он смеется и вовсе не сердится. Решение обменяться портретами друг друга было спонтанно принято все в той же капитанской каюте, под парами все той же мадеры. Катберт набрасывает профиль друга быстрыми движениями, обозначает его нелепый парик и упрямые брови; портрет же Катберта Нельсон вырисовывает долго, шипя сквозь зубы. Когда у него что-то не удается, он резко вздыхает, начинает зачеркивать все получившееся, и Коллингвуд едва успевает перехватить его руку. - Зачем ты зачеркиваешь мое лицо? - М-хм, - отзывается Нельсон, не отрываясь от бумаги, - это будет графический портрет. Сейчас так модно. Его первый лейтенант просит его поторопиться обратно на "Борей", и Горацио, торопясь, делает последние штрихи на лафете ближайшей пушки. Он всучивает лист Катберту, улыбается и спускается к гичке. Гичка снова забирает его прочь, далеко. *** Грот-марсель "Кептэна" весь в дырах. Он поравнялся с "Сантисима Тринидад", между ними нет и тридцати футов, пушки испанца указывают на "Кептэна"; в солнечном свете видны эполеты испанских офицеров, пехотинцы, заряжающие мушкеты, капитан испанца на квартердеке. Во вдруг образовавшейся пронзительной тишине хриплый голос Нельсона кажется ему самому карканьем. - Руль на ветер, - кричит он рулевому. Голова рулевого перевязана окровавленной тряпкой, он еле держится на ногах. "Кептэн" поворачивает через фордевинд, чтобы подойти к корме испанца прежде, чем они сойдутся борт к борту. В грохоте и запахе протухших яиц, которыми всегда пахнет на поле боя - от пороха - испанец дает бортовой залп. "Кептэн" содрогается под ногами Горацио, видно, как щепки разлетаются по всему юту, словно осиный рой; падает, схватившись за бедро, какой-то матрос, взвивается в воздух красная кровавая пыль, но нос "Кептэна" уже совсем рядом с кормой неприятеля. Горацио не дает себе и секунды подумать о сложившемся положении: все свое внимание он сосредоточивает на настоящем, на бое, на "Сантисима Тринидад". Но вокруг его "Кептэна", без адмиральского позволения вышедшего из боевого строя, уже кружат шесть испанских кораблей. Выстрелы гремят один за другим. "Кептэн" проходит у кормы испанца, и ядра, вылетая из пушек, врезаются глубоко в неприятеля. На шканцах грохочут карронады, и вражеский квартердек, кажется, совсем опустел, так косят его пушки, картечь и мушкетные пули морских пехотинцев. Горацио пытается рукой разогнать дым, но вскоре бросает это занятие: все равно мало что видно. Своим залпом британец, возможно, уничтожил половину команды, сбил пушки с лафетов. "Сантисима Тринидад" с его четырьмя палубами чудовищен, и будь это другой бой, с ним можно было бы справиться, однако сейчас ему спешат на помощь шестеро его соотечественников. - Лево руля, - говорит Горацио, - приготовиться у пушек по правому борту! Ожесточенный огонь шести испанцев и потрепанного "Тринидад" вместе с ними вскоре доводит "Кептэн" до состояния практически щеп. На нем не остается ни единого паруса, веревки или ванта; сбит напрочь штурвал. Нельсону не страшно, по крайней мере, он так считает, но, когда он видит три желтых полоски британского судна так близко со своим, видит "Экселлент", пришедший на помощь ему, гора на его плечах растворяется, как соль в воде. Вслед за "Экселлентом" прорываются еще два линейных корабля, и этого достаточно. - Катберт, - ласково говорит он в никуда. Имя друга уносит ветер, насквозь пропитанный порохом. Вместе они вычищают испанские палубы продольным огнем. Два испанца вскоре спускают флаги, но готовый пританцовывать на шканцах Нельсон хочет еще. Катберт видит его в подзорную трубу, видит упрямый профиль и смеющиеся глаза. Горацио вдруг резко поворачивает голову и смотрит на него в упор. Взмахнув зажатой в руке шпагой, он прыгает на вражеский бизань-руслень. Он похож на бога войны. Друзья познаются в беде. Эта поговорка как нельзя лучше подтвердилась вчера, когда вы своим благороднейшим и доблестным поведением спасли "Кептэна" от дальнейших потерь. К письму приложена картинка: на высокой мачте стоит маленький воинственный Нельсон и размахивает крошечной шпагой, похожей на иглу. Издалека на него смотрит в подзорную трубу сплошь зачеркнутый Коллингвуд. Катберт смеется и салютует из окна бокалом в холодную просоленную ночь. *** Следующее письмо от Нельсона приходит совсем нескоро. Катберт даже забывает о нем, завертевшись в круговороте собственных дел, и, только завидев на горизонте пакетбот, вспоминает, как давно ничего не слышал о Горацио. Поначалу он решает, что это какая-то ошибка. Он знает почерк Горацио лучше, чем собственный. Этот же почерк неузнаваем. Катберт кое-как продирается через заросли невнятных закорючек, еле понимая смысл письма (какие-то бытовые новости, поездка в Бат, жена). Прочитав приписку к последней строке, он холодеет. В печальном и усталом извинении - просьба простить Горацио кривой почерк. Он только начал учиться писать левой рукой ввиду потери правой у Тенерифе. *** Годы летят, словно морские птицы над кораблем, выходящим из порта - незаметно, отбрасывая тень на дек и волны. Катберт помнит, как приехал тогда в Бат увидеть Горацио, поддержать его, как угодно - тот был бледным, похожим на простыни своей постели. Лицо его было осунувшееся, голос тихий, и только глаза горели все так же болезненно и жарко. Стоя у его кровати, под бдительным взглядом Фанни Нельсон, Катберт сказал: - Вижу, в сражении тебе придется вязать опознавательный знак на левую руку, не на правую. - Я хотя бы не буду путать их, - фыркнул Горацио и притих. Сейчас он уже оправился достаточно, чтобы принестись в Копенгаген, и, как шутят офицеры, "одной рукой натворить больше дел, чем двумя". Катберт только качает головой и боится, что однажды безрассудство Горацио погубит его. Пока что оно лишь приносит ему удачу. "Фортуна любит бесстрашных", отмахивается тот в переписке. "Смерть тоже", пишет ему Коллингвуд. Но еще больше бесстрашных, видимо, любит цепкая миссис Гамильтон. В поместье Мертон Катберт не может находиться больше дня. В самом расцвете июля он приезжает в их с Эммой любовное гнездо, заходит - и волна гнева не дает ему двигаться дальше; все стены поместья увешаны портретами Горацио, орденами и наградами, неуместными побрякушками и бог знает чем еще. Катберт не верит, что Горацио согласился бы на такое, и вместе с тем помнит тщеславный блеск у того в глазах. - Здесь все стены покрыты твоим лицом. - Здесь все стены покрыты моим лицом. - Как ты это вообще выносишь? - Ну, - ласково говорит Горацио. Ему всего сорок три, а он уже почти полностью седой. - Твое же лицо я прямо сейчас как-то выношу. - Твое мне в таком количестве выносить слишком трудно, - выдавливает Катберт. Он лжет, но за подколку хорошо прячется правда: все поместье буквально кричит своим видом о той, кому принадлежит сейчас Горацио, весь, без остатка, с потрохами, душой, и, конечно, деньгами. Прохладная белая ладонь опускается на его, загорелую. Катберт дергается и замирает, как корабль, по которому ударили бортовым залпом. - Останься еще хотя бы на день, - серьезно просит его Горацио. - Эмма будет рада. Рано утром Катберт уезжает. *** 29 сентября 1805 года Горацио исполняется сорок семь. В салоне - все младшие флагманы и пятнадцать капитанов, шум стоит невероятный. Нельсон кажется полным сил и одновременно странно хрупким и бледным. У Катберта даже мелькает в голове мысль, которую он не может сформулировать, что-то вроде "словно он уже умер", но он отмахивается от нее, как от назойливой мухи. В салон вносят поднос с огромной жареной крысой. В зубах крыса держит французский флажок. Разъясняют: как напоминание о далеком голодном мичманстве и диете из крыс; Горацио смеется, звонко, как и двадцать лет назад, и дурные мысли покидают голову Коллингвуда. Произносят звучные тосты, обсуждают последние новости, смеясь, разделывают тушку крысы. С почестями Горацио выдает Катберту левую лапку, кладет ему на блюдо и заговорщически улыбается. - За победу, - кратко заключает он и поднимает бокал. - За победу, - соглашаются все они. Атмосфера салона наэлектризована. Ожидание отдается ноющим, тяжелым комком в животе. Катберт видит, как перешептываются Трубридж и Харди, сидящие рядом, как ерзает Кодрингтон с "Ориона"; каждое слово Нельсона они ловят у самого его рта. Они ждут. Наконец, когда Горацио отодвигает блюдо и удовлетворенно вздыхает, весь салон вздыхает вместе с ним. Главную атаку он поручает Коллингвуду, сам же берет на себя обеспечение этой атаки и сдерживание центра и арьегарда противника. Он говорит быстро, набрасывая чернилами свой план на ближайшей салфетке, и все они забывают, как дышать, пока следят за движениями его пера и его речью. Горацио не отрывает взгляда от салфетки, когда сообщает, что Коллингвуд поведет правый дивизион и откроет сражение, а Катберт не ждет этого. - Если вы не увидите сигналов или не поймете их, ставьте свой корабль рядом с вражеским - и вы не ошибетесь, - подводит он итог и поднимает вдруг на Катберта лучистые глаза. После этой фразы салон взрывается аплодисментами. Они рукоплещут и радуются, уверенные в предстоящей победе, повторяют, что врагу теперь несдобровать. Для Катберта салон сужается до нескольких дюймов его ладони, которой касается ладонь Горацио - такая же прохладная, как когда-то. Они прощаются торопливо, на прощания нет времени и сил. Оба почти уверены, что увидятся снова: Горацио пышет довольством, а уверенности в нем, кажется, хватило бы на трех, нет, пятерых Коллингвудов. - Твой мундир, - говорит Катберт, помедлив. - Это парадный мундир. - Ну да. - Может, лучше его сменить? Ты будешь превосходной мишенью. - А, - Горацио нетерпеливо качает головой, - ты опять за свое. Мой вид на мостике флагмана должен вдохновлять людей. Я честно заслужил свои награды и, если придется, в них умру. - По крайней мере, не стой на самом видном месте. Нельсон расплывается в улыбке, слегка хищной, по мнению Катберта. - Именно там я и собираюсь стоять. Он оборачивается и берет из вазы на столе крепкое зеленое яблоко, примеривается к нему - и отдает Коллингвуду. - Будет, чем заняться. А теперь иди. Пора. Кажущаяся бесконечной франко-испанская линия сверкает в лучах солнца. "Ройал Соверен" со своим недавно обшитым медью днищем опережает всех и вырывается вперед. Еще чуть-чуть и до нее уже дотянутся выстрелы испанской "Фуге"; приказав своим людям лечь, поберечься от ядер и щепок, Коллингвуд поднимается на шканцы. Далеко позади видно, как у носа "Виктори" Нельсон смотрит на него в подзорную трубу, и Катбет демонстративно откусывает от яблока. В этот момент "Фуге" разряжает в "Соверен" свои пушки. Вслед за ним, когда "Соверен" прорезает испанский строй, открывает огонь "Санта-Анна". Яблоко кислит на языке, хрустит так громко, что Катберт еле слышит шум от пролетающего прямо над его головой ядра. Запах яблочного сока, потекшего по пальцам, смешивается с запахом пороха, и Коллингвуд негромко смеется, смотрит назад и говорит: - Чего бы не отдал сейчас Нельсон, чтобы быть на нашем месте! Он не знает, что в этот же момент Нельсон указывает на его корабль рукой и говорит: - Смотрите, как храбрый Коллингвуд ведет в дело свою эскадру! *** 112-пушечная "Санта-Анна" спускает свой флаг, и тот устало трепещет на слабом ветру. Шпага дона Алавы приятно оттягивает руку, когда Катберт принимает ее от испанского вице-адмирала (тот опускает глаза). Сражение медленно подходит к концу, сгущавшиеся, набухшие на горизонте чернильные тучи приближаются к Трафальгарскому мысу, и Катберт, подняв к небу глаза, отмечает, что Нельсон был полностью прав насчет скорого шторма. Вздрогнув, он ищет флагман Горацио глазами. "Виктори" с бешеной скоростью сигналит флажками. Подозвать мичмана и приказать ему расшифровать сигнал нет ни времени, ни возможности, и Коллингвуд вспоминает мичманское прошлое. Сначала сигналы складываются у него в глазах в какую-то белиберду, потом приобретают все более четкие очертания, потом становятся совсем ясными. Когда-то ему казалось, что по его кораблю ударили бортовым залпом, но сейчас он отчетливо чувствует, как из шпигатов его корабля сочится его собственная кровь. Не то чтобы это было чем-то новым, но это в десять раз больнее; Катберт прижимает ладони к лицу и, не стесняясь, плачет на юте "Санта-Анны", сгибаясь пополам. Он чувствует себя перебитой у основания мачтой, падающей за борт, в бушующий шторм. Забавно, как в конце концов они оба оказываются правы: фортуна действительно любит Нельсона, но забирает его - смерть.