Lullaby in a dream

Лухан летает во сне. Над морями и океанами, над снежными вершинами высоких скалистых гор, над изумрудными лесами и свежими зелёными лугами. У Лухана нет крыльев, его поднимает ввысь и несёт куда-то вдаль чей-то тихий, мерный, убаюкивающий голос. Где-то там, очень далеко, куда не дойти пешком, не доехать на автомобиле и не долететь на самолёте. Туда, куда можно попасть только во сне, только в полудрёме, не различая, правда это или ложь. Только тогда можно увидеть его образ, лишь едва докоснуться кончиками пальцев его исчезающего силуэта. Лухан не знает, кто поёт эту бесконечную колыбельную, из-за которой он парит над землёй. Пролетает над лазурными морями, над бушующими печальными синими океанами, сквозь розовато-оранжевые облака на горизонте, сквозь рассветы и закаты, луну и солнце. Опускается к самой глади морской, где отражается его ребристое и размытое отражение. А чей-то манящий голос всё поёт где-то вдали, на том конце бесконечной воды. Лухан бродит между скалами, покрытыми изумрудной зеленью и белоснежными снегами, ощущает прикосновения северного ветра. Его колыбельная, нескончаемая и тихая, льётся вместе с этими ветрами, проникая внутрь озябшей души. Оттолкнувшись от промёрзших камней, он взмывает, почти под самое бледное небо, усыпанное перистыми, нежными, как сметана, облаками, кружит, не чувствуя своего тела. И лишь голос журчит, словно горный ручей, невидимым одеялом, окутывая его больное и продрогшее сердце. Сехун говорит, что ему редко снятся сны. Лишь иногда проскользнёт на крою сознания воспоминание и тут же исчезнет. У Лухана нет секретов от Сехуна, кроме одного единственного – он летает во сне. Лухан знает, что у младшего проблемы со сном, и беспокоится. Тоскливо и скучно не видеть сны, не спать по ночам, ворочаться и думать, думать, думать. Лухан бы хотел помочь, но он не умеет петь колыбельных и не может не спать, ведь его ждут. Ему стыдно, что он наслаждается своими снами, когда его Сехун тяжело вздыхает, отвернувшись к стенке. У Сехуна жизнь наперекосяк идёт. Часы потеряли свои права, существует только неопределённое бесконечное и мучительное время. По идее, Сехун должен быть недовольным, что старший крепко спит по ночам, сладко улыбаясь. Но для него это ложка мёда в отравленной бессонницей жизни: наблюдать и греться под боком сопящего Лухана, в надежде уснуть крепким сном. Сехун мечтает однажды попасть в сон старшего. Лухан живёт, у него нет свободного времени. Может, поэтому он спить как убитый? А Сехун существует в четырёх стенах, бродит из одного конца в другой, изучает потолок и стены, делает оригами, разбросав везде бумагу, подсматривает за прохожими через окно и ждёт, когда вернётся старший. А Лухан мечтает однажды не проснуться и остаться навсегда в своих снах, где чья-то колыбельная уносит его.

.

      Минуту назад светило солнце, согревая своими лучами всё живое, а теперь снег валил белыми хлопьями, нагло заглядывая в неосторожно оставленные открытыми форточки. Лухан, закутавшись шарфом Сехуна, искал хоть какое-нибудь кафе в надежде согреться и переждать капризы весенней погоды. Колокольчик вяло оповестил о новом посетителе. Согретый воздух с запахами кофе и шоколада окутал Лухана, сладко проникая под одежду, и защекотал нос, пробуждая желание остаться здесь навсегда.       Посетителей много. Все столики были заняты, только несколько мест пустовало у барной стойки, за которой дружелюбные баристы готовили вкусный кофе. Шмыгнув носом и отряхнув куртку от воды, которая раньше была снегом, Лухан сел у стены, пристально разглядывая меню. Просто так сидеть и нечего не заказывать как-то неудобно. Постучав пальцами по стойке, Лу Хань взглянул на баристу, медленно протирающего стакан. Будто очнувшись ото сна, парень смущено улыбнулся и подошёл к новому посетителю. — Добрый день, что будете заказывать? — невысокий, с каким-то лисьим разрезом глаз и неуверенной улыбкой бариста заговорил с Луханом. — Американо, пожалуйста, — когда Лухан видел кого-то неуверенного, в нём сразу просыпалось желание как можно мягче обращаться с этим человеком. — Заказ принят, — уже уверенно улыбнулся бариста, доставая чашку и подготавливая всё нужное. У Лухана есть много вещей, которые он обожает, одна из них – наблюдать, как другие люди работают. Есть в этом что-то такое, что способно загипнотизировать. Этот парень стал совершенно другим, когда начал варить кофе. Что-то преобразилось в его взгляде, движениях, выражении лица, будто до этого он был не в своей тарелке, словно рыба без воды. Лухан изредка косился на него, следил за движением рук, но, когда парень начал совсем тихо, еле уловимо напевать что-то себе под нос, внутри Лу Ханя что-то оборвалось, а затем рухнуло, словно камнепад, и завалило его насмерть. — Ваше Американо. — А? А, спасибо, — сделав не большой глоток, парень попытался хоть как-то успокоить бушевавшее в нём чувство. — С вами всё в порядке? — обеспокоился бариста. — Да, да, — улыбнулся Лу, — всё хорошо, — но на самом деле всё не очень-то в порядке и совсем не хорошо. Сознание сходило с ума, голова кружилась на безумной карусели, а разум махал рукой и утирал слёзы белым платком. Потому что поезд в страну «Неадекватность» вот-вот должен отъехать. — Извините, не подумайте, что я ненормальный, — начал Лухан. — Что? — переспросил бариста, отвлекаясь от очередного приготовления кофе. — Эм… — Лухан немного смутился, — очень вкусный кофе. — Спасибо, — благодарно улыбнулся бариста и продолжил готовить. Лу закрыл лицо рукой, поражаясь своей глупости. На что он рассчитывал? Так вот, сходу, выпалить, что этот парень снится ему, что в его снах этот бариста поёт, заставляя летать над всей поверхность земли. Да, тогда он был бы номинирован на премию «Идиот года». Но что делать, если всё его существо бунтует, бесится и истерит? — Эм, извините ещё раз, — крепко сжимая белую чашку с кофе, сказал Лу. — Да, хотите ещё что-нибудь заказать? — встал ровно напротив бариста и улыбнулся, наверное, слишком наигранной улыбкой вежливого персонала. — Пока что нет, — неловко замотал головой Лу Хань, — как вас зовут? — Минсок, — после небольшого молчания ответил, бариста. — Ким Минсок. Что-то не так? — Нет, всё очень хорошо. Просто решил узнать. Не обращайте внимания, — в голове у Лухана заела мысль о поезде, сбивающем его прямо сейчас. Минсок лишь услужливо улыбнулся и подошёл к другому посетителю.       Время двигалось неумолимо медленно, снег с дождём всё бушевали за большими окнами кофейни, посетителей становилось всё меньше и меньше, а Лухан заказывал себе очередную чашку кофе. Что поделать, если очередная навязчивая мысль оккупировала его голову и не собиралась оттуда уходить. Минсок говорил о чём-то со своим коллегой по работе, протирал чашки и готовил кофе, почти не обращая внимания на Лу Ханя. Ведь это его работа – делать своё дело и не мешать людям наслаждаться. Посидев ещё минут тридцать, немного помявшись, Лухан всё же решился подыграть своему нахальному и самодурному сознанию. — Знаете, а вы мне снитесь, — на выдохе спокойно сказал Лу. — Точнее, ваш голос. — Накидывая и, улыбаясь растерянному Минсоку, Лухан направился к выходу, — спасибо вам за это.       Уже наплевав на ужасную погоду, на то, что он может заболеть, промокнуть и замёрзнуть, Лу Хань весело брёл домой. Хлопья снега лезли в глаза, закрывая обзор и заставляя опускать голову, а парень торопился быстрее добраться до дома. — И где тебя черти носили, в такую-то погоду? — лёжа на диване, недовольно спросил Сехун. — Да дела были кое-какие. Я есть принёс, — шурша пакетами, громко сказал Лухан. — Вот это уже лучше, — радостно забрал пакеты Сехун и стал их распаковывать. — Ну, тогда сам всё приготовишь? — с надеждой спросил Лу, раздеваясь. — Нет. — Эх, — тяжело вздохнул Лухан, и прошёл на кухню, — хоть бы раз помог. — Хоть бы раз не опоздал, — спародировал старшего Сехун.       Двое парней молча пообедали, изредка перекидываясь фразами и просьбами. Лухан, по обычаю, мыл посуду и жаловался самому себе на ленивого, эгоистичного, маленького засранца Сехуна. А младший довольно щурился, слушая этот монолог из гостиной.       Из телевизора доносились весёлые голоса ведущих, аплодисменты и закадровый смех. Лухан развалился на кровати в спальне, пытаясь хоть как-нибудь уснуть под мешающий шум «злобного ящика», недовольно вздыхая и зарываясь головой в подушку. — Не клади свои вонючие ноги на мою подушку, — вырывая свою любимую подушку из-под ног старшего, недовольно ворчал Сехун. — Готовить – не готовишь, посуду не моешь, старших не уважаешь. Так что мои ноги на твоей подушке – это ещё начало, — подвинувшись к стенке, сказал Лу Хань. — Бла-бла-бла, — ложась рядом, всё ворчал младший. — Ой, да ладно тебе, — Лу обнял Сехуна со спины, уткнувшись носом в шею. Наверное, впервые за три месяца старший позволил себе прикоснуться к Сехуну. Почувствовать его тело, тепло, запах было просто необходимо. Сехун лежал неподвижно и напряжённо, кажется, даже дышал через раз, настолько это объятие было неожиданным. А Лухан почувствовал, как быстро и сильно бьётся сердце младшего. — Ты чего? — А ты чего? — шумно проглотил слюну Се. — Просто очень сильно захотелось тебя обнять. — А до этого, значит, вообще не хотелось ко мне прикасаться? — Тоже хотелось, — тихо сказал Лу, губами касаясь уха Сехуна. У младшего дыханье спёрло от таких действий. Все желания, которые он так долго хранил в себе, собрались тугим узлом где-то в животе, и как бы он не пытался контролировать свои чувства, тяжёлое дыхание и часто вздымающаяся грудь выдавали его. — Прости, — почти невесомо прикасаясь тёплыми губами к горячей щеке Сехуна, тихо сказал Лухан. — Ага, — больше ничего не получалось выдавливать из себя, слова путались. Тёплые руки Лухана окончательно выкидывали все мысли из головы, забивая её одним единственным словом «хочу». Старший медленно гладил плоский живот, иногда поднимаясь чуть выше, чувствуя, как напрягаются мышцы Сехуна, ощущал, как бьётся его сердце, и слушал сбившееся дыхание. Проводил кончиками пальцев под резинкой боксеров, одновременно целуя шею, прикусывая чувствительную кожу, и тут же касался ее языком. У Сехуна все чувства накалились до предела, до невыносимого желания и ужасной похоти. Ему хотелось точно так же доставлять удовольствие Лухану, так же ласкать его и заставлять поддаваться этим прикосновениям. Но старший знал всё. Знал всё, что сводило с ума Сехуна. Чувствовать непозволительную близость, нежные поцелуи рядом с ухом. Лу Хань отлично знал, что младшего ужасно возбуждали укусы и настойчивые руки, сжимающие задницу и дальше скользящие по бёдрам. Кажется, Лухан знал даже больше самого Сехуна о его теле. А Лу был до невозможности удовлетворён тем, что только он мог доводить младшего до такого состояния, когда разум отключался, сознание находилось на грани срыва, а из горла вырывались ужасно возбуждающие, такие естественный стоны наслаждения.       Сехун очень близко. Он скользил взглядом по спокойному и такому красивому лицу Лухана, останавливался на губах, застывших в полуулыбке, и больно прикусил свои, чтобы хоть как-то отделаться от желания поцеловать.       У Лу Ханя очень горячие руки. Он уверенно задирал футболку, настойчиво проводя пальцами по ложбинке позвоночника от поясницы до лопаток, намеренно делая всё медленно и как можно нахальней. Сехун вдыхал запах любимого одеколона Лухана и облизывал постоянно пересыхающие губы. Лёжа на спине, он наблюдал, как старший устраивался между его ног, проводил по ним руками, словно изучая. Двигаясь всё дальше и дальше, вновь поднимая футболку до груди и наклоняясь, опаляя горячим дыханием кожу. Резко спускался к штанам, целуя ниже пупка и, слышал, как с надрывом выдыхал младший. Лухан никогда не стеснялся, Сехуну казалось, что нет такой вещи, которая могла смутить старшего. Стянув домашние штаны с Се, Лу наклонился к самому уху, рукой массируя возбуждённый член через ткань боксеров. — Сехун, — прикусил мочку уха Лухан, — ты же скучал? — прижимаясь всем телом к младшему, обнимая его за шею, спросил Лу Хань. Ему не столь важен ответ, ведь он и так знал, что ответит Сехун. Проведя рукой по нежной коже бедра, он закинул ногу младшего к себе на талию, не сильно прикусывая нижнюю губу Сехуна. — Сними… одежду, — в губы выдохнул Се. Ужасно не хотелось отпускать, прекращать. Лухан разделся быстро, вновь прижимаясь к Сехуну и ощущая, как младший закинул на талию ноги, прижимая ещё ближе, обтираясь и елозя. Хотелось сильнее чувствовать. Сехун не выдержал и поцеловал, впившись в губы, проникая языком внутрь, прикусывая губу и сильнее прижимаясь пахом к паху Лухана. Жарко, слишком близко и непривычно. Лухану нравится быть сверху, чувствовать свою силу и преимущество, его возбуждает слышать стоны младшего и видеть, как тот сжимает простынь с такой силой, что белеют костяшки пальцев. Лухану нравится приносить удовольствие и наслаждение. Целовать внутреннюю сторону бедра Сехуна, проводить дорожку поцелуев к паху, нравится брать в рот до самого основания члена. Лу Хань знает, как любит младший: быстро, резко, сжимать волосы и чуть ли не трахать его рот, а затем, когда старший медленно выпускает член изо рта, видеть, как сперма стекает с раскрасневшихся губ. Сехун всё же признаёт, что Лу делает чертовски охуенный минет.       У Сехуна горели щёки, во рту пересохло, а всё тело уже ломало от болезненного возбуждения. Се больше не мог терпеть желания старшего, лишь одно преследовало его. Желание быстрее трахнуть наглого Лухана, быстрее заполучить его всего, почувствовать, отыграться.       Потянув старшего на себя, он поцеловал его в шею, оставляя яркий засос, который, скорее всего, станет синяком, перевернул на живот и, взяв за талию, намекнул, чтобы тот приподнял свою задницу. Лухан уткнулся головой в подушку, чувствуя мокрый язык между своих ягодиц. Тело захлестнула волна эмоций, возбуждение туго завязалось внизу живота, а ощутив язык младшего внутри, губы Лу застыли в немом крике, сопровождаемом протяжным, немного сдержанным стоном. — Лу Хань, — провёл языком между ягодиц Сехун, — я тоже хочу слышать, как ты стонешь, — укусил, сильно и больно, слыша как старший выдавил из себя короткий стон недовольства, а затем провёл языком обратно к сжимающемуся анусу Лухана. Ещё раз обвёл кольцо сжатых мышц и взял в рот мошонку, посасывая её с ужасно пошлым хлюпающим звуком. — И когда ты стал таким? — тяжело дыша, спросил Лу, как можно сильнее прогибаясь в спине. — У меня достойный пример для подражания, — целуя спину Лухана, ответил Се. Крепко приобнял торс старшего, второй рукой дотягиваясь до тумбочки и доставая от туда презерватив и тюбик лубриканта. Сехун быстро смазал свои пальцы и анус Лу Ханя, медленно, аккуратно проникая в него сначала одним пальцем, сгибая его и начиная медленно двигать, а затем добавляя второй. Лу напрягся, прислушиваясь к своим чувствам, терпя дискомфорт и пытаясь привыкнуть. Сехун то сгибал, то разгибал пальцы, ища нужный угол, то медленно двигая, то убыстряясь, слыша тяжёлые выдохи и болезненный вскрики. Наконец пальцы встали в нужный угол. Надавливая ими на простату, Сехун искренне наслаждался несдержанным и протяжным стоном Лухана. Ещё пару раз надавил, издеваясь, наблюдая, как старший прогибается и сам насаживается на его пальцы, вытащил их, растирая оставшуюся смазку между ягодицами старшего. Послышалось шуршание, кровать немного прогнулась, а затем Лу Хань приподнялся на локтях, чувствуя, как младший ввёл в него свой член, заполняя всего.       Сехун провёл рукой вдоль позвоночника, сжал волосы на затылке, потянув наверх, заставляя Лухана прижаться спиной к своей груди. А Лу забыл, что значит дышать. Сехун двигался медленно, размеренно, руками поглаживая грудь, целуя шею. С каждым толчком ускоряясь, грубо вбиваясь и сильнее прижимая к себе Лу Ханя. Сехун бывает грубым, ужасно эгоистичным, порой не способным думать о других. А Лухана сводило это с ума, когда младший так обращался с ним, больно сжимая бёдра и вбиваясь в задницу. Тела покрылись потом, было невыносимо жарко, пошлые шлепки тел, всхлипы Лухана. Царапины по всему телу, укусы. Сехун тяжело дышал, навалился всем телом на Лу, обнимая его и продолжая двигаться в своём грубом, но сводящим с ума темпе. У Лу Ханя ноги и руки дрожали, сил держать своё тело не было, слюна липкой полоской стекала с губ, капая на подушку, волосы спутались. Ещё пара толчков, Сехун со всей силы сжимал бёдра Лухана. Кончил, падая всем телом на Лу, прижимая к кровати, дыша, будто пробежал кросс. Сехун перевернул на спину обессиленного старшего.       Теперь Лухан поддавался его прикосновениям, готовый делать всё что угодно. Целуя пошло и мокро, Сехун медленно проводил рукой по ещё твёрдому члену Лу Ханя, надавливал на головку большим пальцем, наслаждаясь стонами и недовольным видом растрёпанного старшего. Лухан нетерпеливый. Накрывая своей рукой руку Сехуна,он двигал в нужном ему ритме, а младший лишь довольно улыбался, целуя губы, скулы, наклоняясь к ключицам и пульсирующей вене на шее.       Кинув нераскрытую упаковку салфеток всё ещё тяжело дышащему Лу Ханю, Сехун выкинул презерватив в мусорку, стоявшую рядом с кроватью, и лёг обратно. — Знаешь, — убирая салфетки, начал говорить Лухан, — я ведь мог вообще сегодня не вернуться. — И куда бы ты делся? — привстав на локте, спросил Се. — Ты не поверишь, — ища свои боксеры, бормотал Лу, — я летаю во сне. — Да? — Сехун смирял взглядом растрёпанного парня. — Говорят, если снится, что летаешь – значит, растёшь, — прыснув со смеху, Се добавил: — Сяо Лу, ты мне врёшь. — Идиот, — измученно выдохнул старший. — Дело не в этом. — А в чём тогда? — В моих снах всё время кто-то поёт, — Лу заметил, что Сехун всё же слушает его и продолжил, — а сегодня я встретил его. — Кого? — подвинувшись ближе, спросил Се. — Того, кто поёт в моих снах. — И что? — Да ничего! — вспыхнул от злости старший. — Лухан, ты чего? — обнимая ногами и руками Лу Ханя, Сехун не давал разъярённому парню встать с кровати. — Всё, забыли, — недовольно пробурчал старший, — надень уже трусы. — М, нет, — сильно сжимая в своих объятьях, Сехун пытался выкинуть из головы всё, что наговорил ему Лухан. Про эти чёртовы полёты во снах, кого-то парня, который поёт в них и про то, что Лу Хань мог не вернуться сегодня домой. — Ну и лежи здесь с голой задницей, — выбираясь из крепкого захвата, сказал Лухан. — Зато она у меня охуенная, — притягивая обратно старшего, сказал Се, — и она тебе очень даже нравится. — А Лу Ханю ничего не оставалось, кроме как согласиться, ведь задница у младшего что надо.       Лухан водил пальцами по такой широкой и красивой спине Сехуна, проводил по волосам и слышал тихое сопение. Лу был страшно рад, что младший наконец смог уснуть. Теперь у него нет секретов.       У Лу Ханя был выбор, и он выбрал спокойный и крепкий сон маленького засранца. Жаль, что теперь он вряд ли сможет летать во снах.