We should never be afraid to die

Тикают часы. И этот звук единственный во всей квартире. Дыхания парня, лежащего на кровати, почти не слышно. Ему кажется, что он впал в анабиоз. Шторы задернуты, но он знает, что уже вечер, однако не помнит, сколько точно дней прошло с последнего прихода Лайта. Нет. Киры. Он просто лежит и смотрит в потолок. Иногда на нем отражается тусклый свет проезжающих мимо дома машин, вырисовываясь странными тенями, но это не захватывает его внимания. Тело уже почти не болит, но ему не хочется ничего. Ни есть, ни пить, ни двигаться, ни думать. Очнуться его заставляет скрежет ключа в замке. Эл резко садится на постели, отчего голова нещадно кружится. Тут же появляется чувство голода и жажда, словно с приходом этого человека он оживает против воли. А вообще, осталась ли у него воля? Он определенно продолжил бы лежать так и дальше, если бы не знание, что Кире это не понравится. А Эл не понравится боль. Зажигается свет, и Эл жмурится. Желтые бездушные лампочки действуют на него, как солнце на вампира. Это совершенно естественная реакция для человека, просидевшего пару дней в темноте, но и она может не понравиться Кире. - Привет. Как всегда безупречен. Строгий костюм, словно только что выглаженный, даже не примятый после рабочего дня. Волосы не выбиваются из прически. Аромат одеколона щекочет ноздри Рюузаки. - Привет, - Эл отвечает хрипло, голос он сорвал в прошлый раз, а привычки говорить с самим собой у него не водилось. Впрочем, как и мыслей, которые можно было бы с собой обсудить. - Я пирожные принес. С кремом. О, да ему сегодня везет. Ягами в прекрасном настроении, неужели нашелся какой-то сумасшедший, пожелавший совершить преступление и попасть под бдительный взор Бога Нового Мира? Или же сегодня перед ним не Кира? - Лайто-кун, - помедлив, произносит бывший сыщик и, собственно, замолкает. Он ничего не хочет знать о делах Лайта. - Да, Рюузаки? – Лайт раздевается. Он скидывает с себя пиджак и галстук, будто уставший отец семейства, вернувшийся домой. - Зачем ты приходишь сюда? – вопросы. Когда-то Эл постоянно задавал вопросы, и так же, как сейчас тянул палец в рот. Он еще не избавился от этой привычки. На какой-то миг ему вспоминается порядком забытое ощущение – поймать ускользающую истину за хвост. Разоблачить. Разгадать. И внимательный взгляд карих глаз лишь подстегивает это чувство. Но роли уже давно не те. - Я люблю тебя. Да, сегодня перед ним просто Ягами Лайт, без своей одухотворенной божественной ипостаси. И шинигами куда-то сплавил. Ягами любоваться можно было всегда. Он красивый, и с прошедшими годами его красота и привлекательность только усилилась. Взгляд Эл он притягивал еще сидя в камере под неусыпном надзором видеокамер, и взгляд этот был далек от всего лишь наблюдения за подозреваемым. Но сейчас Эл хочется прикрыть глаза и вернуться в благословенную тишину и темноту. - Лайт, хочешь, я скажу тебе свое имя? – детектив кидает этот пробный камень, заранее зная реакцию. Это уже неинтересно. - Зачем мне твое имя, Рюузаки? – Лайт смеется, подходя ближе и заключая Эл в объятья. Действительно, его имя больше не представляет ценности. Ведь Кира победил. Кира – Бог. Преследователи уничтожены, Кира построил свою утопию. Имя больше не нужно. Эл совершенно один и жив только потому… только потому, что великий Кира питает к нему странную привязанность. Он уже не величайший детектив, а если сказать грубо – он просто подстилка серийного маньяка. Лайт может убить его, совершенно не опасаясь последствий, но все дело в том, что убивать его уже не хотят. Лайт нежно трется щекой о шею брюнета, горячо обдает дыханием кожу и целует его. Руки скользят по худощавой спине, словно пересчитывая позвонки. И Эл хотел бы плавиться в этих руках, но еще слишком сильны воспоминания от прошлого раза. Это совершенно предсказуемо, что у Ягами раздвоение личности. Лайт нежен, Лайт его любит, а Кира доставляет ему такое болезненное удовольствие, что Эл сам не хочет понимать себя. Он совсем не любит боль, даже боится. Но сдаваться Кире так сладко, так горько, что его разум разлетается на кусочки, пытаясь осознать чувства. Он хочет Лайта, но безумно устал плескаться в коктейле из страданий и боли, что так любит причинять ему Кира. Он не мазохист, нет-нет. Но с удивительной стойкостью терпит все. Терпел. Лайт раздевает его и хмурится от вида подживших ран и рубцов. Лайт не страдает склерозом, он прекрасно помнит все, что делает с Эл. В прошлый раз были тонкие лезвия и красные капли крови на белой коже. Рюузаки стонал от боли, сжимая губы, сильнее разводя ноги – Кира вбивался в него, задыхаясь от упоения властью. А сейчас ему жаль, что эти изъяны портят его любовника. Его личную игрушку. Он ласково целует их, обводит языком поджившие ранки. Эл на секунду зажимается, но потом отстраненно позволяет усадить себя на мягкую кровать, с которой встал в момент прихода Ягами. Он лежит совершенно безвольно, косточки ребер и таза натягивают бледную кожу, и Эл ненадолго задумывается, что в нем может привлекать Лайта. Тогда было понятно. Тогда они были врагами, соперниками. Нужно было победить, подчинить, раздавить, заставить. А сейчас что? Он просто худой скелетик с растрепанными волосами. Разве можно возбуждаться от такого вида? Но Лайт неизменно возбуждается. Кира обычно возбуждается тоже, однако для этого Эл приходится стонать, иногда кричать, в общем, показывать и делать все то, что захочет Бог Нового Мира. Лайт его никогда не заставляет. Лайт всегда нежен, но настойчив. Лайт делает все сам, от Эл требуется только не сопротивляться. Он и не сопротивляется, когда любовник целует его грудь, чуть пощипывая соски. Когда прижимается к нему своим горячим телом, когда начинает двигать бедрами, прикасаясь пахом к его промежности. Когда обхватывает рукой их члены и ласкает в одном ему известном ритме. Это все еще возбуждает Эл. Это заставляет его дышать чаще и прикрывать глаза, облизывать губы, еле-еле слышно постанывать. Вот и сейчас, когда Лайт волной опускается меж его разведенных ног, обдавая горячим дыханием его плоть, Эл легко прихватывает мягкие пряди шатена рукой и закусывает губу. Лайт жаркий, медленный, старательный. Он облизывает все-все, что попадается его языку. Лижет. Лижет. Лижет. Проникает внутрь. Еще. Еще. Еще. Вновь лижет. И заменяет язык пальцами, возвращая губы на стоящий член детектива. Эл бы не хотел реагировать на все это так ярко, но он стонет и приподнимает бедра, насаживается. Он не видит, но чувствует, как довольно улыбается Лайт, не прекращая сосать. Чертов мерзкий убийца. Эл ощущает себя хомячком, а эту квартиру клеткой. Он же гениальный детектив, но вокруг идеальный мир без преступлений и загадок. И в этом мире ему абсолютно нечего делать. Он жив только потому, что трахать его чрезвычайно нравится последнему официальному маньяку. Раньше жизнь Эл казалась невообразимо скучной штукой, и только неразрешимые для всех загадки могли эту скуку развеять. Но теперь… Ах, о чем он только думает во время такого минета? Сладкого. Нежного. Сейчас его действительно любят. Сейчас хотят просто его. Просто Рюузаки. Доставить удовольствие, а не унизить великого Эл. Кто знает, как скоро с ним снова будет Лайт, а не Кира? И когда в него мучительно медленно входят, а потом все смелее и увереннее толкаются - умело и почти безболезненно, спеленывая объятьями, точно коконом, он так же крепко обхватывает спину любовника и движется вместе с ним, ловя его возбужденные вздохи. Это может развеять скуку лишь на несколько минут. - Мое имя Эл Лоулайт, запиши его куда-нибудь… в тетрадь, - он говорит это, когда умиротворенный Лайт уже сонно трется носом о темную шевелюру, сгребая Рюузаки в объятья, не планируя выпускать до утра. - Запишу…когда-нибудь, Рюузаки, - Лайт улыбается улыбкой Киры, и засыпает, уткнувшись ему в шею. Эл еще долго будет лежать, уставившись в потолок, и, возможно, лишь под утро чуть забудется в легкой дреме.