Освобожденные

- Тревога! Тревога! Нападение на шестнадцатый сектор! - Капитан Хирако, это наши шинигами! - Четверо погибло, двое уже в Четвертом. - Тайчо…я…никогда не видел…таких… - Хирако-тайчо, нам запрещен вход в Двенадцатый отряд! - Экстренное собрание капитанов! - Пятый отряд отвечает за Северо-Западный Руконгай с пятидесятого по восьмидесятый район. - Ты слышал? Видел, что с ним стало? Я тебе вот, что скажу: это не просто пустые, они словно искусственно… - Молчать! Неделя карцера! - Тайчо, Тайчо! Наша разведывательная группа вернулась! Все чисто. - Отменить военное положение, снять дополнительные охранные подразделения. - Реацу районов стабилизировалось. Короткие всплески были замечены и ликвидированы Одиннадцатым отрядом. *** - Соуске! Соуске, мать твою! Какого хрена?! Ты забыл, как пользоваться шунпо? - Шинджи был раздражен. Раздражен, срывался и знал это. Еще усталость. Лейтенант появился, материализовался напротив, склонившись в легком поклоне. Хирако ждал, но его все равно окатило волной неприязни, когда Айзен оказался перед столом. С покорно сложенными руками, примерно-опущенными глазами, безукоризненно-виноватой улыбкой. Правильный. Идеальный лейтенант. С такой реацу, что Шинджи всегда хотелось передернуться и скинуть что-то с плеч. Целлофановая пленка. И как Соуске с такой вообще живет? Шинджи мерил эту землю давно, так давно, что мог позволить себе не бояться. Но быть рядом с Айзеном это подобно ознобу - ледяной, удушливый холод, с бьющим из-под него болезненным, дурманным жаром. Хотелось постучать зубами и отойти. Мерзкая реацу. А Хирако ненавидел собственные уязвимости, с которыми не мог справляться. - Этот грёбаный месяц меня доконал, - капитан взмахнул волосами, перекинув их за спину, и откинулся на стул, запрокидывая голову, - собери отчеты с подразделений. И заполни недельную ведомость. И я дьявольски устал для бухгалтерии, - Шинджи зевнул, думая, чем бы еще нагрузить лейтенанта. Да-да, он пользовался своим положением, прекрасно зная, что Соуске сделает в срок. Не будет спать, станет чернилами, разделится надвое - но все сделает. - И просто устал. Сделай чай. Только нормальный, а не это бледно-желтую херню. Айзен поклонился, но Хирако не смотрел и не хотел. Он и так чувствовал чужой взгляд. Глиняная кружка была поставлена на стол очень скоро, а запах терпкого, заваренного чая с легкой горчинкой осел жаждой под языком. Из Соуске вышла бы отличная горничная. Но никак не капитан. И уж - Шинджи усмехнулся, - не приведи Король, их отряда. Айзен был каким-то слишком…прогибчатым, что ли. Сухарь. Черт знает. Зубрила с мерзкой реацу и полной неспособностью к кидо. Но приказы о переводе, подписанные главнокомандующим - не обсуждались. - Свободен, Соуске, - Шинджи хотел тишины и пространства без Айзена. Но тот был за спиной, все еще за спиной, и Хирако пробрал мороз, когда собственных затекших плеч коснулись эти ледяные руки. С костлявыми пальцами и словно слоем этой неприятной духовной силы. Хирако, кажется, видел ее следы на своем хаори - не чувствовать, не ощущать, но знать, что она есть. - Я могу сделать Вам массаж, капитан, - Шинджи чувствовал затылком его безукоризненную улыбку, но пальцы, касающиеся собственного тела, не вызывали ничего, кроме желания от них избавиться. Что Хирако и сделал. - Яре-яре, Соуске. Тебе нечем заняться? - он повел плечами, сбрасывая чужие руки, и поднялся, легко оказываясь за сезде, - чтобы завтра вечером все было готово, ясно? - Шинджи уже на него смотрел, готовый пустить в моментальный шаг. - Да, Тайчо. *** Было очень неловко, но очень хотелось. Такие хаотичные и ломкие, немного подрагивающие руки, Шинджи знал и женщин, и мужчин, и был, по сути, много старше, но именно тогда терялся и почти не знал, что делать. Спонтанно и запутано, больно и сладко, и очень неопределенно и легко сошло на нет, потому что жизнь в пару сотен лет - ничтожно мало для понимания. Он отдавался, потому что любил, потому что мог, но сам подвел черту и не позволил продолжить – нужна была взаимность, а не чужое имя, выдохнутое затихающимся шепотом. Хирако знал уже тогда, что, будучи бессмертным, слишком опосредованно выбирать партнера по половой принадлежности. А тем более для серьёзных отношений. Вечность всех делала бесполыми. Стирала понятия, существующие лишь для смертных. Любовь, секс, удовольствие, верность - они все жили слишком долго, чтобы чувствовать. Он – точно слишком долго. *** Хирако легко пробежался по казармам собственного отряда, заставив поволноваться старших офицеров, назначил пару отработок и, довольный собой, с широким оскалом бросился к тренировочным площадкам Тринадцатого отряда. Укитаке, скотина, как всегда выбил себе самые лучшие территории. Шинджи остановился у небольшого пруда и опустился на траву, упав на спину и раскинув руки. Воздух врывался в легкие, глубоко, глубже, чем следует, проползал тишью в нервные клетки, врезался в реацу, стабилизируя, выравнивая, заполняя и делая наполненным изнутри. Как воздушный шар. Шинджи дышал жадно и сбито, как после долгого бега, в глазах плыло от молочного небесного перламутра, и он уже не понимал - как далеко, как далеко эта небесная пластина? Можно ли дотронуться до нее рукой, можно увязнуть ладонью в этом странно мутном и бесконечно далеком небе? Волосы у Хирако были ниже поясницы, а он помнит, когда еще был мальчишкой с неловким ежиком на макушке, и также смотрел в распростертую над головой бездну. Помнил, как чувствовал ветер кончиками пальцев, движение земли под босыми ногами. Помнил, как достаточно было сжимать в ладони горячую, отшлифованную мокрым языком гальку, и пропускать через них бесконечный песок, чтобы ощущать себя не одиноким. И не старым. И тогда под его коленями была раскаленная, горячая галька. Но она пекла совсем иначе, нежели под ребрами. Хирако Шинджи видел падения человеческих империй, видел, как сменяли одна другую цивилизации, и волосы его росли по сантиметру в поколение. Ха-ха. Реальность была прозаичной и взрослой - на нем была большая ответственность и большие обязанности, у него в отряде погибло до черта человек, а его собственный лейтенант - мертвая машина для написания отчетов. Ах, да - вспоминает Шинджи, когда поднимается с земли и отряхивает капитанское хаори, поворачиваясь лицом в весеннему ветру, - я же был влюблен. Точно. Ха-ха. Сколько ж, ё-маё, мне тогда было? Капитанское хаори - гарант его силы, символ выигранных кровопролитных битв, материальное подтверждение достигнутой высоты, - легло на плечи тяжестью миллионов жизней и камнем безграничного долга. *** - Шинджи-сааан! Шинджи-сааан, выходи! - о, Урахара Киске, человек, не обремененный тактом. Хотя, Хирако ли размышлять, когда он еле удерживается от ответного оклика. С такой-то глоткой, но... - О, Соуске - кун, спасибо-спасибо. Что-то твой капитан совсем завалился бумажками, что своих друзей стал забывать, - молчание, раздражающая вежливость в голосе собственного лейтенанта, Шинджи не выдержал, подлетая к сезде, открывая пинком ноги, чтобы поприветствовать говорящих слепящей улыбкой. Крепким словцом и деланным недовольством: - Надо же, надо же, Урахара- Тайчо, а Вы что это, решили вылезти из своей лаборатории? - Хирако был все еще слегка обижен на закрытый доступ, но они с Киске пересеклись глазами, и Шинджи хмыкнул. И улыбнулся, куда мягче, смотря из-под челки, - по какому вопросу, Киске? - Айзен-сан, ты не мог бы нас оставить? - Когда Урахара прижал его к себе за плечи и спрятал их лица за широким веером, что-то щебеча Соуске о том, что у них с Шинджи капитанские секретики, Хирако заметил, что он похудел. И немного выцвел, и не брился уже дня три. Странно, обычно Киске следил за собственным внешним видом. - Пошли отсюда, ты же хотел подраться, нэ? - Хирако выпутался из чужих рук, развернулся, ощущая мягкое реацу Урахары в собственных волосах. Это показалось слишком интимным, а, может быть, просто показалось; и он быстро ушел в шунпо, бросив на ходу, - не буду с тобой ни о чем разговаривать, пока не надеру задницу тебе и твоей Принцессе! *** Волосы свалялись в клоки и слиплись от грязи, мокрые пряди мешали и лезли в глаза и рот, Шинджи пренебрежительно швырнул за спину золотой ливень и, оскалившись, снова подался вперед, проламывая урахаровскую защиту. Реацу пульсировало под пальцами, наливая дзанпакто разрушительной мощью - Киске выглядел потерянно, сжимая рукоять Бенехиме и ожидая удара. Хирако был почти уверен, что капитан двенадцатого уже приноровился к его Саканадэ, выжидая момент. Шинджи сменил траекторию, резко уведя шунпо вправо, ударил снизу, прокрутив рукоять в ладони, но не успел остановиться, когда черное острие едва прошлось по горлу, и раздалось тихое: - Свяжи, Бенехиме. - Бакудо 39! Путы врезались в прозрачный щит, Хирако откинуло волной, руки слегка обожгло, но он успел. - Сдавайся, - Урахара нависал сверху, направив катану Шинджи между глаз, волосы были взлохмачены, а на самом кончике дзанпакто загорался знакомый красный огонек. Шинджи фыркнул и сел, тыльной стороной ладони отводя в сторону блестящее лезвие. Отличная вышла тренировка, он уже давно не разминался, давно не дрался так хорошо, на грани высвобождения банкая. Реацу еще дрожала где-то под пальцами, расходясь волнами сковывающей мышцы усталости, а воздух был предельно раскален. Пыль оседала медленно. Хирако убрал меч, хрустнул пальцами, когда Урахара плюхнулся рядом. Настолько рядом, что уложил свою голову на чужие колени, как-то неопределенно взмахнув рукой. - Твои волосы похожи на половую тряпку, - он легко поймал пыльную прядь, задумчиво накручивая на палец. Шинджи усмехнулся, мазнув подушечками по чужому подбородку. Грязный. Колючий. - А ты, я смотрю, решил пойти по пути Генрюсая, - Хирако убрал руки, запрокидывая голову. Голова на коленях была теплой, тяжелой. Приятной. Он молчал некоторое время, но все-таки продолжил, - так что ты хотел? - спросил несколько тише, чем ожидал, поэтому быстро постарался вывернуть на не слишком хорошую шутку, - не поверю, что тебе не с кем тренироваться. Уверен, Саругаки под силу выбить из тебя банкай. Урахара поморщился, вспоминая удар варадзи от дорогого лейтенанта. Аж передернуло. - Мне интересно, почему ты сам так мало внимания уделяешь собственному лейтенанту, - шутливый и непринужденный тон, - Соуске кажется мне интересным шинигами. Шинджи было не обмануть, он поджал губы и переспросил. Тише, сосредоточеннее и напряженнее: - Чего ты хочешь, Киске? - Приходи сегодня на саке? Его руки зарылись в густые, грязные пряди и потянули к себе, заставив Шинджи и замереть, и задохнуться, и не податься, отстраняя чужие руки. И отвести взгляд, наклоняя голову и нервно потирая шею. - Зачем? - "Не нужно". Наваждение мелькнуло, мелькнуло взглядом Урахара, невесомым прикосновением, колебанием реацу. И прошло. Киске ловко поднялся, стряхивая песок с собственного хаори и кокетливо обмахиваясь веером. В рукавах он его, что ли, прячет? Хирако поднялся следом, а Киске уже вещал о новой доске для шоги, о бутылочке хорошего саке, полученного за какую-то там компенсацию от Зараки, говорил о преимуществе своего лейтенанта, что рано ложится спать, пока они двигались к выходу из полигона. Шинджи, уже на улице, неожиданно улыбнулся. Широко и довольно. А ведь точно. - Это ты приходи. У меня много нового, - глаза под свалявшейся челкой блеснули чертятами, руки поправили меч на поясе, и Хирако глубоко вдохнул и свежий, вечерний воздух, что ударил в легкие. Урахара удивленно изогнул брови. - И как ты умудряешься протаскивать это мимо Генрея? - Он в доле. Капитаны рассмеялись. *** Комната у Шинджи была небольшая. А может только выглядела такой из-за огромного количества наваленных там вещей. Хирако был немножечко фанатом, возможно, одержимым, но, скорее всего, - слишком взрослым. Старым. Мертвым. Время в Сейретее было почти осязаемым, оно текло медленно, и его можно было трогать, можно было чувствовать, это было тяжело, это было не так, как там - на Земле. На человеческой планете, которая вращалась каждый день и никогда не останавливалась, как и люди, населяющие ее плоскость. Эти потрясающие люди всегда двигались, не останавливаясь, толкали свой зеленый шар, дышали широко, насыщенно и сполна, брали, все, до чего могли дотянуться, потому что знали, что каждый день мог стать последним. В мирской жизни. Люди жили, жили, жили - жадно, полно, люди воевали, лили кровь, люди жили и строили, и разрушали, и чувствовали ярким спектром, и любили глубоко, и сильно, и, кажется, навсегда. И Шинджи мучительно обожал этих бестолковых живых, он сам давно не помнил, как умер, даже не помнил, в каком измерении существовал, и всегда испытывал мучительную тягу к этому мимолетному земному миру, который менялся перед глазами, который всегда пах по-разному, который готов был рушить сам себя, чтобы отстраивать снова - лучше, больше, сильнее. И они всегда что-то создавали, всегда стремились к новому, всегда хотели познавать и получать больше, черт побери, у Шинджи где-то под кучей черновиков Маркеса лежали болты со стройки Эйфелевой башни. Воспоминания о братьях Люмьер и их потрясающем создании, о падении Вавилонской башни, о разграбленном и разбитом надвое Риме. Его комната была действительно маленькой, бардачной и хаосной. В его шкафу между вешалок идеально выглаженных косодэ висела одна совершенно простая, клетчатая рубашка, которые носили еще на американском Западе, а на нижней полке аккуратным свертком лежали потертые синие джинсы, стянутые из какого-то магазина. И он бы никогда и никому не признался, как ему нравятся эти тесные, совсем не удобные для боев вещи, так славно и так по-человечески облепляющие тело. Старый патефон, который приятно потрескивал, когда только острая игла раскручивала музыку по черному винилу, стопка бумажных, пыльных пластинок под ним, какие-то упаковки с восточными сладостями, потому что шоколад закачивался слишком быстро, деревянные счеты, какие-то глиняные фигурки, политический, совершенно несуразный и яркий постер на стене, даже не адаптированный под язык Душ, и еще много-много всего. Хирако не хотел сегодня играть в шоги, не хотел пить саке - он слишком давно познал и искусство самураев и предания об Аматерасу, сегодня он ждал Урахару с одним из лучших достижений человечества и бутылкой хорошего, старого, как сам Шинджи, бурбона из самых сокровенных уголков. Чужая легкая, но знакомая реацу коснулась, словно прибрежная волна голых стоп, едва-едва, и прохладой откатилась назад, оставив след и чувство ожидания. *** - Так сколько же потерял твой отряд, а Хирако - сан? - Урахара, скотина, выбил себе самое козырное место. Между низким столиком и стеной, с подушкой за спиной, так что можно было и откинуться, и сменить положение затекающих ног. И неторопливо потягивать плавленые опалы, жгущие горло и затуманивающие взгляд. Шинджи задумчиво потер подбородок, вглядываясь в черно-белое клетчатое поле, отвечать крайне не хотелось. Урахара, напротив, был немножко отвлекающим элементом. - Тридцать четыре. Шинджи вывел слона и выдохнул, отпив из своего стакана, заправил за ухо выпавшую из ленты прядь и потер ладони друг о друга. - Так много?! Хирако хрустнул костяшками, выдохнул и снова посмотрел на поле. Его ладья была в очень нехорошем положении, Киске пробежался кончиками пальцев по доске, и Шинджи смотрел на его пальцы, и думал о том, что, в сущности, эти вопросы совсем не нужно никому знать. И задавать. Хадо семидесятого уровня висело над их головами тепло-желтым пульсирующим шаром, не грело, не ослепляло, обволакивало все мандариновым светом, Шинджи поднял взгляд на лицо Киске, но тот сделал ход. Подставив ему пешку. Капитан Пятого усмехнулся. Неужели он так хочет вопрос, что столь откровенно скармливает ему свои фигуры? Маленькая изящная пешка, с круглой вершиной легла в ладонь, Хирако провел большим пальцем по гладким бокам и снова отхлебнул. - Расскажи о тех пустых и шинигами, которые были доставлены к вам. Он поднял глаза, поймав легкий шлейф улыбки Урахары, а может лишь показалось, Киске быстро заскользил глазами по полю. Хирако думал о странных тенях, залегших над его глазами, о том, как тени собирались под лохматой челкой, скрывая блеск его неопределенно-зеленоватых, кажется, глаз. Как они выборочно очерчивали худые скулы, как отчетливо был виден щетинистый, словно присыпанные солью, острый подбородок. Как свет висящего над головой шара собственного делания запутывался в полном бардаке его волос. И легкие теневые треугольники касались самых краешков губ неощутимыми поцелуями. Его рот начал шевелиться, и Хирако поднял глаза чтобы посмотреть на чужие, и, как обычно, не поймал их выражение. Шинджи шел всегда напролом, когда чего-то хотел, но с Урахарой никогда не выходило так, как привычно. - В Академии учат, что духовная сила шинигами не имеет границ. Но это не совсем так. Видишь ли, Шинджи, достигая банкая и оттачивая владение им, шинигами, так или иначе, доводит его до предела. То есть, возможность владения силой ограничена, - Урахара говорил, растягивая слова в середине, улыбаясь на концах, поднимая глаза к замершему и слушающему Хирако, - почти то же самое с пустыми, и схожесть этих явлений толкает на мысль о единстве их духовного строения, - Киске задумчиво откинулся на стену и, вытянув ладонь вверх, скользнул красными нитями реацу по желто-круглой сфере. Комната стала теплее, - и то, что мы получали, были чьи-то неудачные эксперименты. Шинигами, встающие на путь пустых, и пустые, владеющие силой шинигами. Но они были слишком слабы, духовная энергия слишком нестабильна для такой мощи, и их просто...устраняли, когда они выходили из-под контроля. Катализировали способности и провеяли на прочность. - Урахара посмотрел ему в глаза и сдвинул коня. Вилка. - Стой, стой, стой, - Шинджи потер руками лицо и посмотрел на него, сжав руки в кулаки, - но что было катализатором? Кому могут быть выгодны такие бесполезные жертвы?! Черт подери, почему Нулевой отряд не вмешивается, это же противоестественно, это противоречит уставу?! - золотые нити выбивались из ленты, а по щекам мазнули легкой кистью. - Твой ход, Шинджи. Хирако разве что не зарычал, опрокидывая в себя крепкий янтарь, налил еще и взглянул на доску. Интересно, Урахара честен с ним или уже давно выиграл эту партию? Он так не хотел отвечать на вопрос, что не поддался ни одной фигурой, не подставлялся, но периодически пополнял другую половину доски белыми пленными. - Расскажи-ка мне о своем лейтенанте. Что ты думаешь о Соуске-куне? - Урахара уловил передернувшиеся плечи. - Я... - Шинджи уже вело, он был хмелен, и было душно, и много красно-желтого: на стенах, на руках Урахары, на дне его стакана, на складках хаори, под веками самого Хирако, - видишь ли...Он...эм... - мысли были тягучими, как патока, под ребрами жгло и чувствовалось, и это очень плохо оформлялось в слова. Полный диссонанс, который он уже испытывал: чувствуешь, но не хватает никаких букв, чтобы оно становилось определяемым. И Хирако понимал, что снова говорит ненужное, - он какой-то ненастоящий. Искусственный, выдрессированный, что ли. Омертвевший. Не знаю, он бесит своей исполнительностью, педантизмом, правильностью, - Шинджи смотрел на шестьдесят четыре клетки, и все мешалось, а Киске снова делал его омерзительно беззащитным, - Я не могу выносить его присутствие, - хотелось избавиться от собственных слов, и Хирако криво усмехнулся, - и реацу у него препаршивая. - Думаешь, ты живой? - тихо поинтересовался Урахара, и Шинджи захлебнулся собственным вдохом, он резанул взглядом по Киске, хадо над головой моргнуло и выбило искру, отгоняя чужое реацу, он быстро сдвинул слона. - Шах. - Ойя-ойя, это очень нехорошо! - Урахара, кажется, не пьянел вовсе, координация не была нарушена, он склонился над игрой, очерчивая контур стакана, барабаня пальцами по покатому боку, а Шинджи думал лишь о том, что Киске это слишком. Слишком опаляюще холодно, слишком вымораживающе жарко, Шинджи всегда чувствовал эту странную уязвимость перед ним, обнаженность, несовершенность, излишность. Им нельзя было пересекаться, слишком полярные и нестыквочно разные. Но Хирако когда-то круто нарвался. Бутылка почти опустела, голоса прекратились, фигуры кружили вокруг друг друга, а Шинджи был на много пьянее, сидел, нервно накручивая пряди на пальцы. И вдруг, - ха! Ферзь, полностью обнаженный ферзь, выставленный, как простое пушечное мясо, у Хирако пересохло в горле, он посмотрел на Урахару - тот нарывался на вопрос, как будто читал мысли и всегда-всегда все знал, он провоцировал, пусть Шинджи и не видел чужих глаз. Это ощущалось в воздухе. И Хирако усмехнулся, игнорируя предложенную подачку, и подвинул свою маленькую пешку вперед, заменяя давно утерянной ладьей, усмехнулся, вскидывая платиновую гриву. - Посмотри на поле. Он опускает глаза и смотрит. Смотрит, вглядывается, словно что-то упустил, словно что-то не заметил, видит, только теперь видит эту обманку и свою неудавшуюся победу и все понимает. Урахара Киске все знал еще тогда, не мог не знать, Шинджи чувствовал – очень глупо, опосредованно, очень не по-взрослому, пожалуй, поэтому всегда отставал; Урахара был впереди, на шаг, на два, на тысячи шунпо. Хирако накрыло волной такой ярости, что реацу вырывалось неконтролируемой волной, впечатывая Киске в ровные доски, разметывая вещи по стенам, под ребрами жгло и рассыпалось острыми рубинами, шахматы полетели со стола, раскатываясь черно-белыми телами. Шах. Он скользнул на низкий столик коленями, полыхая злостью и безысходностью, сгреб горячими руками чужое косоде, заставил смотреть в глаза, но так и не смог найти слов. И. Шинджи чувствовал запах алкоголя от Урахары, пьянящий аромат его кожи, видел его глаза, и Хирако затопило пониманием, что все это слишком безнадежно. Мат. Он давно и во всем проиграл этому человеку. *** Хирако был рядом, как и тогда, как и всегда - отдающийся полностью, бескомпромиссно, он сидел на коленях, сжимал плечи, тяжело дышал и смотрел своими невозможно честными глазами. Это чудо, это божественное создание с голосовыми связками прямо из преисподней, не изменилось за столько лет, и Урахара, да, - не мог отказаться. Тогда - немножко из лести, что такой человек, как Шинджи, взрывной, прямолинейный, в несколько раз старше смотрит на него – совсем еще офицера, даже щуплого, не очень складного, - такими глазами, и немножко по тому, что Киске осознал намного позже. Атлас не удержал этой тугой пшеничной волны. Хирако сжимал его лицо ладонями, беззвучно шевелил губами, метался глазами по всему лицу, а Урахара судорожно пытался учиться дышать - завеса плавленого золота, пахнущего горьким дегтем и полынью, отрезала от мира. Остались блестящие, влажные глаза капитана, напротив, дрожащие движения пальцев и пьянящее дыхание на собственных губах, которые медленно, неторопливо поймал Киске, подавшись вперед. Руки сжали талию - Шинджи был стройным, на грани худобы, весь словно обтянутый сухими мышцами, и приятно плавким под руками, Урахара потянул его к себе сильными ладонями и заставил прижаться теснее, ближе, Хирако застонал в его губы и приоткрыл рот - целоваться было протрясающе, долго, со вкусом, умело. Никуда не торопясь, загашивая ярость Шинджи, заставляя пламенеть уже по-другому, вылизывать губы, отстраняться, полосовать взглядами из-под приоткрываемых век, долго-долго, целовать друг друга, толкаясь языками навстречу. Шинджи зарылся ладонями в волосы на затылке, чувствовал, как губы начинает щипать от колючей щетины и не мог не улыбаться в поцелуй. Он мазнул по уголку, съехал на подбородок, оставляя короткий поцелуй и заскользил руками ниже, сдирая белое хаори, ныряя под ворот косоде и запрокидывая голову. Бери, Урахара Киске. И капитан скользнул ладонями по бедрам, сжал, потянулся к сахарной коже, жадно проскользнул губами, прочертил изгиб, обводя языком острый кадык, вылизывает ямку над ключицей, чувствуя чужую дрожь, ледяные пальцы на плечах и спине, колени, стискивающие бедра. Сфера над головой покалывала, дрожала, как Шинджи в руках. Урахара распалял изощренно, сладко, он концентрировал реацу на кончиках пальцев и распарывал лоскутами фирменную одежду. Как цветок, освобождал Хирако от лепестков, целовал узкие покатые плечи, руки, писал немыслимые иероглифы на ямке локтя кончиком горячего языка, а потом трепетно целовал пальцы. Шинджи оставался в одних хакама, а светлые, ароматные пряди лежали на спине и обтекали плечи, и сам он беспрерывно касался Киске ладонями, губами, дыханием, оглаживал реацу, и все плыло в желто-красном мареве, сама комната пульсировала рваными всплесками. И снова поцелуи, руки, Хирако сорвал косоде, чтобы жадно обвести руками гладкую спину - обломленные выступы лопаток под натянутой кожей, выемки позвонков, росчерки шрамов, коснулся губами макушки, ушей, скул, мимолетно словил губы, и снова отдал руки под чувственное терзание. Красные, тонкие нити вплелись в волосы, и Шинджи застонал, призывно вскинув бедра, потерся о Киске через просторные хакама, посмотрел в глаза. Демон. Идеал. Откровенный, искренний, сводящий с ума. Урахара распорол одежду, руки, теплые, горячие и слегка искристые от концентрированной реацу на поверхности, скользнули по спине, по ногам, собственнически сжали ягодицы, чтобы Хирако снова застонал, и отстранился. Полностью обнаженный, с наливающимися следами на шее и плечах, с расцелованными мокрыми губами, со стоящим членом с влажной, блестящей головкой - он выглядел божественно, абсолютно нечеловечески, он демонстрировал себя, показывал, почти откровенно предлагал, и знал - что желанен до одержимости. Урахара попробовал толкнуться на сухую, но Хирако лишь зашипел, выталкивая пальцы, от узости и жара сжавшихся мышц, у Киске зазвенело в голове, а член болезненно заныл. - Нижний ящик...дальше..да, там... В руках оказалось какое-то масло, но Урахаре было плевать, шар над головой то раскалялся, то затухал, играя красными всполохами, контролировать энергию было все сложнее, по пальцам потекло прохладное масло, и Киске скользнул между ягодиц, пальцы обвели тугую дырочку и толкнулись внутрь, надавили на стенки. Хирако выгнулся дугой и застонал, прочертил царапины по плечам, сжал зубы, расслабляясь, Урахара потянул его к себе и прижался губами к твердой бусине соска, обвел горячим языком и, прикусив самый кончик. Перед глазами появились искры, у Шинджи было ощущение, что через него пустили ток, Киске толкнулся своими длинными пальцами слишком глубоко, раздвигая стенки. Хирако дернул его на себя, заставив запрокинуть голову, подался вперед, вставая на колени и, наклонившись, поцеловал в шею, развязывая дурацкие хакама. Он высвободил чужой член, обвел пальцем головку и, поцеловал Урахару в самые губы, сжал ладонями его плечи, приподнимаясь. Киске насадил его жестко, сразу же растягивая мышцы, удержал за бёдра, не давая привстать - а у самого перед глазами темнело и плыло от удовольствия, Хирако почти взвыл, но даже не подумал отстраниться, принимая его в себя всего, без остатка. Колени затекли, волосы прилипли к спине, и Шинджи сдунул надоевшую прядь, выдохнул, обхватил Урахару за шею, скрестив запястья за спиной, чуть отклонился, чтобы можно было видеть чужие глаза, и качнулся бедрами навстречу. Реацу над головой полыхала всевозможными цветами, Киске двигался, толкался внутрь, протискивался влажным членом в тугую дырочку, разрабатывал собой, проезжался по гладким стенкам, и понимал, что жив. Жив сейчас, здесь, с этим пламенем - своим и чужим. И чувствовал это в Шинджи, который облизывал губы, откидывал голову, стонал, прижимал к себе и двигался, двигался, двигался, насаживался до самых яиц, до пошлых шлепков, снова тянулся за поцелуями. Перед глазами плыло, а реацу за спинами переплетались и схлестывались потоками, дышать было трудно, а на бедрах Хирако наливались яркие следы, Урахара кусал и вылизывал все, до чего мог дотянуться, Шинджи вокруг сжимался до расходящихся спиралей под веками, и, когда воздух разгорячился до миллионов кельвинов, когда в горле ничего не оставалось кроме хрипов, капитан Пятого отряда, так и не понял, кто из них поставил блок, его лишь обожгло непонятным холодом, а потом вывернуло наизнанку от удовольствия, он почувствовал, как член распирает изнутри, а потом его накрыло, как и Урахару. Откат был долгим, и Киске все еще был внутри, и в заднице хлюпало, но Шинджи было плевать. Свет как-то плавно исчез, сошел на нет, воздух лишь подрагивал от отзвуков выплеснутой реацу. Хирако мягко перебирал влажные прядки на затылке, скрестив ноги у него за спиной, задумчиво выводил руками что-то на спине. Улыбнулся, когда Киске провел большими пальцами по дугам ребер, надавил на выступающие косточки. Поцеловал в плечо. - Ты помнишь, что завтра собрание капитанов? - тихо усмехнулся Шинджи, пока Урахара едва касался губами кончиков прядей. Он повел плечами и сжался - член внутри начал крепнуть, - ты издеваешься, да? Смех, шорох, сдавленный мат, тихое: «блять, это твой ферзь!», снова смех, тихий выдох. *** Коробка шоколадных конфет валялась на полу, под веками все еще рассыпалась радуга, рука была еще теплой и мокрой и выплеснутой спермы. Айзен порадовался, что почти вовремя поставил хадо – он бы выжег все дотла, если бы собственная реацу прорвалась за барьер. Соуске выпрямился, встряхнул кистью, совершенно спокойно вытирая об ткань форменного косоде, поправил бесполезные очки на переносице. Его фантазийные, бессонные, черничные ночи, проведенные в глухом и больном жаре по собственному Капитану, его издевающийся Кёко Суйгетсу, принимающий вид длинноволосого, наглого тирана, его болезнетворная отрава, текущая по венам вместе с всегда удерживаемой реацу. Айзен поправил форму, застегнулся, наклонился за коробкой, сжег одной короткой искрой духовной силы, и унесся в молниеносное шунпо. Кажется, теперь все встало на свои места. Айзен непременно сможет освободить своего Капитана. И захватить весь мир.