Нестандартное стандартно (кусок текста из черновиков)

Артур шипел себе что-то под нос, кутался в куртку и с остервенением копался палкой в горящем костре. Альфред, лежащий рядом на покрывале и скучающе посматривающий на англичанина, тяжело вздохнул. - Ты до сих пор на меня злишься? – предположил он. Кёркланд не ответил, только поджал губы и с ещё большей нервозностью принялся дёргать палкой. - Брось, ну я же не знал, что ты и вправду посчитал, что в пустыне будет проходить сигнал. Артур окинул яростным взглядом американца и громко засопел. - Нет, ну серьёзно. В пустыне. У нас в городе-то сотовые плохо сигнал ловят, а ты захотел отсюда позвонить. Некоторое время между ними царила тишина, пока Артур вдруг отчётливо не произнёс «Скотина!». Альфред нахмурился и сел. В отблеске костра волосы Артура отчётливо отливали рыжим, а в глазах словно поселилась какая-то дьявольщина. «Боже, ну почему он не девушка, - бестолково подумалось Джонсу. – С ними же всегда всё проще» Он и сам понять не мог, к чему все эти заигрывания, и глупые улыбки, и комплименты. Чувствовал себя полным дураком, смеялся как полный дурак, улыбался как полный дурак… - Как ты относишься к однополой любви? – с любопытством спросил Альфред. Англичанин покосился на него с видимым раздражением и снова принялся буравить взглядом костёр. - Прекрасно отношусь, - отрезал он. – Мой отец бросил мать ради какого-то мужика, а когда она умерла, взял к себе на воспитание. Он мне никогда не нравился, но ещё больше мне не понравилось, что Франциск бросил и того голубого, переключившись на продавца из цветочного магазина. - Я не знал, - смешавшись, пробормотал Джонс. - Мне нравится Иван, если что. Он воспитывал меня, и спокойно отнёсся к тому, что однажды Франциск привёл в дом ещё одного ребёнка и сказал, что он тоже его сын. То есть, я бы на его месте просто взбесился – я ненавижу, когда у меня отнимают что-то моё, или когда друзья предают или девушки изменяют. А он был спокоен, как удав. Я думал, что, может быть, он устроит скандал или что-нибудь в этом духе, но он терпел все эти измены, заигрывания и прочую мерзость. Артур замолчал, зябко кутаясь в тонкую кожаную куртку Джонса. Немного поколебался, но потом продолжил говорить, сильно хмурясь. Видимо, наболело, и выговориться он хотел уже давно. А обстановка… располагала. - Иван, - задумчиво продолжил Кёркланд, - тоже впрочем не был святым. Он терпел долго, очень долго, наверное, я бы не выдержал столько – характер у меня больно мерзкий. Однажды он пришёл домой, весь бледный и такой… такой сломанный. Взял меня на руки, крепко обнял и заплакал. Потом зашёл в комнату к Мэтти и долго сидел у его кровати, гладил по волосам. Ему тогда наверное годика три или четыре было. Он младше меня, если что, на восемь лет, ему на днях шестнадцать исполнилось. Потом Иван поднялся, пошёл в спальню и принялся выгребать вещи из шкафа. Я тогда сильно испугался и вцепился ему в пояс, не отпускал. Плакал, наверное – не помню уже, если честно. Вещей он взял немного. Большую часть ему подарил Франциск, её он оставил. Пара рубашек, брюк, парочка джинс и футболок, свитеров была куча. Он мерзляк такой, вечно кутается в шарфы эти свои, в халаты. У него было ещё такое старое пальто советской выкройки, бежевое, тяжёлое. Я любил в него кутаться – оно всегда было тёплым и пахло травами. Вот его он в тот раз и надел. Наверное насовсем хотел уйти, я не знал, но прямо чувствовал. Я так громко орал! Вцепился в него, пока он не подхватил меня на руки и не забрал с собой. Прямо как был – в пижаме, с босыми ногами. Он меня закутал в собственный плащ, а потом мы вызвали такси и уехали прочь. Артур устало потёр переносицу и совсем не заметил, как Альфред оказался рядом и крепко его обнял. Он просто вздохнул и уткнулся носом ему куда-то в плечо. Ему так хотелось рассказать хоть кому-нибудь всё это, а нереальная обстановка – костёр, небо, пустыня вокруг и никакой цивилизации, - будто вырывала из него все эти тщательно оберегаемые воспоминания. - В общем, мы поехали куда глаза глядят. Из города выехали довольно быстро. Папа, - Кёркланд не заметил, что назвал опекуна отцом, и продолжил рассказ как ни в чём не бывало. - …снял с карточки свои сбережения – что-то около двадцати тысяч франков. Для тех времён это была довольно большая сумма. Он всё до последнего сантима* (1 франк = 10 десимов = 100 сантимов, прим. авт.) выгреб со счёта, выкинул карту, телефон. На окраине мы зашли в небольшой магазинчик и купили одежды. Всё дешёвое такое, слишком яркое. Меня вообще вырядили в какое-то убожество. Я терпел этот маскарад только потому, что Иван рассмеялся, когда меня во всём этом увидел. Брюки в клетку, голубая рубашка, розовая жилеточка… Ещё и бабочку зачем-то нацепил мне – зелёную. Я чувствовал себя очень глупо. Сам он тогда тоже оделся не пойми как. Вещи нормальные мы убрали в сумку, потом купили билет на ближайший поезд и покатили прочь из Парижа. Я вообще ужасно радовался – после дождливого Лондона мне этот Париж казался мерзким местечком. Потом оказалось, что мы ехали к другу отца – мастеру Яо. У него была своя школа боевых искусств, хотя по нему нельзя было сказать, что он занимался чем-то таким. По сравнению с Иваном он был… ну, наверное как я с отцом. Низенький такой, вертлявый, тоненький. У него акцент был забавным, хотя они больше на русском говорили, а я слово через тройку понимал. Мы остались у него в итоге на пару дней, и я не отходил от Ивана ни на шаг – всё боялся, что он решит меня отправить обратно домой. А Франциск… я никогда его по настоящему не считал своим отцом! У него постоянно – работа, работа, работа. Когда не было работы, он приводил домой любовников, любовниц, и про меня практически не вспоминал. Я вообще до сих пор думаю, что это я виноват в том, что Франциск обратил внимание на Ивана – после школы я постоянно торчал в том цветочном магазинчике. Мне очень нравилось, что этот большой страшный дядька, которого все в школе боялись, так по-доброму ко мне относился. Когда он в первый раз меня заметил, я думал, что он меня прогонит, а он только улыбнулся и присел рядом на корточки. Голос у него был очень приятным, мягким. Он начал меня осторожно выспрашивать, что да как. Потом стал рассказывать про цветы, какой цветок как называется, что обозначает. Чаем меня напоил. Мне от него в тот день совсем уходить не хотелось. Я пришёл домой поздно, и я был таким счастливым! Франциск естественно ничего не заметил – он опять заперся в кабинете и работал над очередным проектом компании. На следующий день я уже специально прибежал к Ивану в гости. Он мне улыбнулся, а потом, когда посетителей не было, читал мне русские сказки. Я начал приходить к нему каждый день. Даже на выходных у него пропадал. Иван ничего не говорил, я ему как-то рассказал, что у меня недавно родители в аварии разбились, вот он на это наверное все мои странности и списал. Меня тогда даже посетители начали узнавать – папа пускал меня стоять за прилавком, или таскать букеты для посетительниц. Я даже смог заработать парочку сентимов, когда помогал носить цветы по адресам. Девушки умилялись эдакому маленькому купидончику, который зачитывал им стишки и вручал цветы в руки. Я покупал на них конфет, и мы с Иваном пили с ними чай. Они были самыми вкусными из всех, что там были. Кёркланд вздохнул, вспоминая все эти счастливые посиделки, спокойный голос Брагинского и его тёплые прикосновения. Альфред же тихо поглаживал Артура по волосам, убаюканный его глубоким, красивым голосом. - Естественно, я слишком часто отлучался из дома. Настолько часто, что это смог заметить даже Франциск. Помню, он после очередной своей попойки застал меня на кухне (я тогда делал себе тосты в школу, потому что папаша об этом всё время забывал), и попытался со мной говорить, прикладываясь к бутылке. Нет, я конечно сейчас понимаю, что похмелье – вещь довольно мерзкая, но тогда это смотрелось отвратительно! Как будто я для него пустое место, потому что вину он уделял больше внимания, чем собственному сыну! Я заорал, что это вообще не его дело, где я провожу свободное время, что у меня вообще лучшие оценки в классе, швырнул ему в лицо аттестат со сплошными высшими баллами и убежал в школу. Даже не знаю, как он у меня тогда в руках оказался… В общем, убежал в школу. Но там всё равно не смог просидеть дольше одного урока – сбежал прямиком к Ивану и расплакался у него на руках. Артур снова замолчал, собираясь с мыслями, и не обратил внимания, что сам обнял Джонса и покрепче к нему прижался в поисках тепла. - Глупо тогда получилось, - неуверенно продолжил он свой рассказ. - Надо было вообще в тот день к нему не возвращаться. Потом оказалось, что Франциск заехал за мной в школу, а там ему внезапно сообщили, что Артур Кёркланд почувствовал себя плохо и отпросился с уроков домой. Жил я в хорошем районе, так что за те 20 минут, что я пешком добирался до школы, никто не волновался, несмотря на то, что мне тогда всего семь было. Отец в панике, орёт на учителей, трясётся. Дома-то меня естественно не оказалось. Потом какая-то добрая душа нашлась из одноклассников и рассказала, что я всё время торчу в цветочном с тем страшным русским, который на медведя похож. Естественно Франциск помчался туда на всех парах. Он врывается в цветочный, весь красный, орёт что-то на французском – я ни черта не понимал, так быстро он говорил. Не знаю, что он там ожидал увидеть – может, что Иван меня бьёт, или гипнотизирует, или ещё какую-нибудь гадость. Мы же с ним сидели за прилавком и читали Алису, детскую такую версию, где на листе огромная красивая картинка, а внизу всего лишь два-три предложения стоят. Папе очень нравилось, как я красиво говорю на английском, и он всегда меня с удовольствием слушал. Ну, ещё он говорил, что я забавно дулся, когда читал – брови там хмурил, щёки надувал и вообще важничал, как маленький принц. В общем, мы сидим и читаем Алису вслух, а сейчас как раз очередь Ивана, и он слова произносит очень забавно, с сильным акцентом. Я смеюсь и кричу «нет! Это слово нужно произносить так!» Папа смеётся тоже и повторяет за мной, но у него всё равно получается как-то по своему, мягко очень, по-женски, и тут к нам влетает Франциск. Иван быстро поднялся с места и нахмурился, задвинул меня за спину, и лицо у него сразу таким страшным стало. Вроде и не изменилось ничего, но всё равно будто температура рядом с ним понизилась. Я в штанину вцепился и выглядываю испуганно из-за спины. Он говорит, будьте любезны успокоиться и внятно объяснить, что произошло. Ну, может и не так, но это было так давно, что я сейчас дословно и не вспомню. Франциск добежал до стойки и грохнул кулаком по столу. Заорал что-то вроде «верни мне ребёнка, сволочь!» Я расплакался и спрятал лицо у Ивана в ногах. Он подхватил меня на руки и прижал к себе покрепче, я даже чувствовал, как у него сердце быстро бьётся. На каком, - потом он отвечает, - основании вы требуете отдать вам принца? Принц – это я. То есть, как король Артур, но я же был маленьким, так что я стал принцем Артуром. Иван даже не понял, что он меня так назвал – он просто стоял и сверлил взглядом отца. Франциск вообще молчал, у него кажется дар речи совсем пропал, когда он увидел, как я к Ивану жмусь и его в ответ обнимаю. Хотя может он его и сам по себе впечатлил – недаром же они столько лет вместе живут, да? В общем, они там ругаются, сначала на английском, потом на французском. Папа так вообще после начал его матом крыть на русском. Уверен, если бы я не сидел бы у него в руках, он бы Франциска вообще побил. Франциск же совсем отчаялся, начал со мной говорить. Артюр, - говорит, - ну скажи же ему, что я твой отец! Пойдём домой, мой хороший! Я заревел пуще прежнего и замотал головой. Хочу, чтобы Иван был моим папой, а не ты! – выкрикнул, ну, может быть не это, но что-нибудь в таком роде. Брагинский тогда меня аккуратно посадил на лавку и волнуясь спросил: Артур, это и вправду твой папочка? Солнышко? Франциск уже пробрался за прилавок и встал рядом, сам выглядит не лучше меня – глаза на мокром месте, в руках платок теребит, и нос у него был красным. Я даже не думал, что он меня так сильно любит, я вообще считал, что ему на меня откровенно плевать. Ну, мне его жалко стало, я там что-то пробубнил положительное, глаза всё отводил. Стыдно было ужасно. Иван ещё потом очень извинялся. Они говорили, а он всё «извините ради Бога, извините, извините». Я тогда в последний раз истерику закатил, чтобы точно удостовериться, что мне сюда всё ещё можно приходить. Иван погладил меня по голове и дал с собой конфет, и пообещал, что мы завтра с ним продолжим читать Алису. Мол, как же он может упустить такого великолепного учителя английского, который его ещё и бесплатно учит? Франциск тоже с чего-то расщедрился – разрешил мне приходить сюда в свободное время, но строго наказал звонить, когда я сюда прихожу, и когда я собираюсь уходить. У Ивана как раз стоял такой аппарат телефонный, на котором вместо того, чтобы кнопочки нажимать, нужно было диск крутить, так что с этим даже вопросов не возникло. А потом отец зачастил в лавку – сам стоит с той стороны, улыбается, смотрит как мы с Иваном возимся с уроками, или как мы читаем вместе, стишки всякие учим. Брагинский сначала напрягался в его присутствии, потом привык. Потом всё как-то по наклонной пошло. Франциск начал приносить подарки Ивану, конфеты, сладости. Пытался дарить драгоценности, но папе они не по душе – он с вежливой улыбкой на них смотрел, а потом просто оставлял открытыми на стойке и начинал возиться со мной снова. Он вообще довольно равнодушно к деньгам относится и ко всяким, не знаю, вещам статусным, вроде одежды, машины или мобильного телефона. Не отрицает конечно, что без денег всё в разы осложняется, но в принципе мог бы прожить и без такого богатства. В общем, Франциск запал на Ивана, Ивану жутко нравился я, а отец, когда хочет, может очаровать вообще любого. Не думаю, что папе вообще нравятся мужчины – когда он работал в цветочном, он часто флиртовал с девушками. По крайней мере с теми, что его не побаивались. Но всё равно как-то так получилось, что он вдруг переехал в наш дом. Я вообще был счастлив – теперь нёсся после школы домой сразу же, рассказывал как прошёл мой день, хвастался оценками. Папа ещё и готовил, очень вкусно между прочим, так что теперь мне не приходилось возиться на кухне чтобы придумать, чего бы такого поесть. Кулинарного таланта у меня отродясь не было – до сих пор не люблю у плиты стоять. Кажется, у меня с тех пор и познания теми же остались – что не приготовлю, так на это без страха и взглянуть нельзя. В цветочный магазин он нанял девушку, и мы с ним приходили туда по четвергам и субботам, проведать Элизабет. Она конечно миленькой была, но меня пугало то, как она на Франциска с Иваном смотрела – будто хотела их съесть. В общем, жизнь наладилась, отец даже присмирел и перестал шляться по ночам. Только я обижался на Ивана за то, что тот спит в спальне Франциска, а не в моей. Брагинский на мои вопросы только смеялся и махал рукой, мол, вырастешь, так сразу всё поймёшь. Но зато мне официально было разрешено раз в неделю спать на кровати родителей, так что я не особо бухтел, особенно если учитывать, что весь день Иван проводил со мной. А потом снова началось. Франциск часто пропадал, говорил, что занят на работе, и дома появлялся редко. Иван ужасно грустил из-за этого. Усядется в кресло, начнёт вязать, напевает себе что-то под нос. Я рядом на ковре лежу, болтаю ногами и уроки делаю. А он иногда поднимет взгляд и уставится в окно, или в огонь, или ещё куда-нибудь. Замирает. Я смотрю на него – ничего не понимаю, маленький же ещё. Но всё равно так грустно становилось. Я как это замечал, сразу к нему на колени лез, просил рассказать какую-нибудь сказку, историю волшебную. Продолжалось всё это довольно долго. А потом Франциск пришёл – и у него на руках свёрток. Говорит – вот, Артур, у тебя теперь маленький братик. Смотрит сам при этом на отца не отрываясь. Иван молча взял на руки ребёнка и отвернулся. Я за ним рысцой – мне же тоже интересно, что это за братик такой. Смотрю на него – он маленький, глаза огромные. Дети не особо понимают, похожи они на взрослых или наоборот, но я сразу заметил, что у Мэтти глаза такого же цвета, как у отца. Да и волосы были того же оттенка, и волнистыми сильно. Потом папа долго спал со мной в спальне. Мне казалось, что это очень круто – я заползал ему на грудь и мы с ним болтали о всякой чепухе. Я тогда как раз увлёкся пиратами и постоянно рассказывал папе, что же я такого интересного про них вычитал. А он сочинял мне истории, где грозный капитан Кёркланд, гроза всех морей и океанов, грабил торговые судна, устраивал грандиозные пирушки и обманывал самого Дейви Джонса. С Франциском он не говорил – молчал всё больше. Если и отвечал, то односложно. Да, Франциск, нет, Франциск, возможно, может быть, не знаю. Отец видимо от отчаяния со мной начал разговаривать, общаться. Выспрашивал, что Ивану нравится, о чём он мечтает, чего хочет. Когда он меня в конец достал, помню, просто хмуро ткнул пальцем в брошюрку, которая на столе лежала. На ней солнце, пляж песочный, море бирюзовое. Как в рекламе бывает. Вот, - говорю, - чего он хочет. Чтобы было много солнца и можно было купаться. Франциск купил на всех нас путёвки, и две недели мы провели на пляжах Монако. Папа снова начал улыбаться, с отцом они помирились, чуть ли не за ручки держались, когда вместе были. Переглядываются друг с другом, краснеют, хихикают глупо. Устроили себе медовый месяц, в общем. За Мэтти тогда больше я следил, но он был очень спокойным и тихим ребёнком, так что было совсем не сложно… Кёркланд замолчал. Молчал он довольно долго, и только зябко подёргивал плечами, горячо дышал Джонсу в изгиб шеи. Тот, не стерпев, тихонько спросил: - А что дальше? - Дальше… - задумчиво отозвался Артур. – Дальше ты и сам знаешь. Снова всё повторилось, у Ивана разбито сердце и он сбегает вместе со мной. Мы оказываемся у друга Брагинского – Вана Яо. Оставались мы там недолго, папа взял напрокат машину, и мы покатили в Германию. Оттуда мы купили билеты на самолёт и оказались в Лондоне. С деньгами было туго – на первое время мы сняли квартирку-студию, крохотную, с уродливыми обоями. Я стал ходить в обыкновенную школу. Потом у меня начался переходный возраст, и я стал шляться по рок-концертам, перекрасил волосы в зелёный цвет, сделал пирсинг. Папа купил мне гитару и хорошие наушники, чтобы я не нервировал соседей громкими звуками. Мы даже с дворовыми ребятами собрали свою музыкальную группу. - Прошло три года, - продолжил Кёркланд после небольшой паузы, - мы с ним пошли в музей, на выставку Ван Гога. Тогда как раз привезли картины из Франции, его знаменитые подсолнухи, и Ивану очень хотелось на них посмотреть. Для меня всё это казалось слишком скучным, но я всё равно поплёлся вместе с ним. Папу как раз уволили с работы, и он уже два месяца пытался найти новую. Думаю, ему нужно было хоть как-то отвлечься, так что… получилось так, как получилось. Мы – пришли. И нос к носу столкнулись с Франциском. Артур снова замолчал, собираясь с мыслями. - Выглядел он паршиво, - хмуро заговорил англичанин. – Сколько себя помню, для него внешность всегда стояла на первом месте. Он никогда не выходил из дома раньше, чем уложит волосы, в его ванной комнате на полочках везде стояли разнообразные крема и маски для лица, а на подбородке у него была изящная бородка, которая совсем не портила его чуть женственных черт лица. Он был из тех красавчиков, которые таскают с собой зеркальце и по два часа торчат в ванной с утра, чтобы привести себя в порядок. То, что я увидел.. когда мы столкнулись с Франциском… Мало на него походило. На нём был костюм, но старый, помятый. Рубашка не первой свежести, на манжетах оторваны пуговицы. Брюки серые от пыли, туфли не чищенные. На лице щетина, будто он не брился неделю, волосы спутаны и собраны в хвост так, чтобы не лезть в глаза. А ещё он дымил, как чёртов паровоз. Казалось, вокруг него собралось облако из тумана. Мы с Иваном переходили из одного зала в другой, и вдруг из-за поворота мы столкнулись с человеком, которого, естественно, не могли увидеть. Папа сразу начал извиняться, я стоял в стороне и морщился от этого мерзкого запаха сигарет, и вдруг он замирает на полуслове. Я сначала даже не понял, что не так. А потом вдруг за спиной раздался громкий вопль «ПАПОЧКА!», и мимо меня вихрем пролетел ребёнок. Врезался в Ивана и вцепился ему в пояс, как клещ. До меня вообще тогда всё очень медленно доходило, я как будто смотрел какой-то дешёвый семейный сериал по круглосуточному ТВ. Иван наклонился – у него на лице было очень странное выражение, досада, неловкость, страх, тревога. Всё смешалось. Он взял Мэтти на руки – это я только тогда понял, что это Мэтти. Он уже подрос, ему тогда уже семь было. Маленький принц – в синенькой рубашечке, светлой жилетке и аккуратных брюках. На носу громадные очки с позолоченными дужками, хотя и без них у него глаза на пол лица были. Я перевожу непонимающий взгляд, туда, сюда. До меня постепенно доходит, с кем мы столкнулись. Ко мне из облака дыма вышагивает Брагинский, и меня пробивает истеричный смех – у него на одной руке сидит малыш Мэтт, который вцепился ему в шею, а с другой стороны на руке висит Франциск и тоже заливается слезами. Я в ступоре и не знаю, что делать, только хихикаю нервно, в волосы вцепился одной рукой, в патлы свои зелёные. А Франциск меня увидел, оторвался от Ивана и сгрёб в объятия. Плачет навзрыд, плечи гладит, в макушку всё время целует. Ведёт себя как истеричка. Я, впрочем, не лучше. На меня наверное обстановка так подействовала, потому что я его тоже обнял в ответ и заплакал, хотя с тех пор, как мы уехали с Иваном, я чаще о Мэтти вспоминал, чем об отце. Только папа и не поддался общей истерии, хотя видно было, что и он в прострации находится. - Мы вышли из музея, - с паузой произнёс Артур. – Мэтт на руках у Ивана, он наглаживает его по волосам и шепчет всякую ерунду на ушко. Я веду Франциска – его ужасно трясёт и он на Ивана смотрит не отрываясь. В меня он вцепился сильно, и периодически переводил на меня взгляд, до волос всё время дотрагивался, бормотал что-то бессвязное под нос. Он больше был похож на смертельно больного человека, чем на… ну, нормального, обыкновенного. В общем, мы вышли из музея, дошли до отеля, где отец остановился. Папа передал мне Мэтта – он уже успокоился и не плакал сильно – а сам пошёл за Франциском. Я остался снаружи – сел на лавочке в парковой зоне, посадил на колени Мэтти, и мы начали болтать о всякой чепухе, как будто до этого и не расставались на три года. Я купил ему мороженного, и мы долго гуляли… потом папа позвонил мне на мобильник и сказал, что ждёт нас у входа. Мы подошли, а он словно сияет – у него и глаза светятся, и улыбка на губах. Он давно так не улыбался искренне, чтобы на щеках ямочки появлялись, а глаза щурились. За руку с Франциском держатся, а тот тоже будто пьяный – взгляд такой, шальной, улыбка счастливая. Через неделю мы собрали вещи, снова оказались в Париже и зажили долго и счастливо. Франциск Ивану больше не изменял, Иван стал работать с отцом на должности секретаря, я поступил в университет на экономиста, чтобы продолжить отцовское дело, а Мэтт записался в школьную хоккейную команду и перестал быть мальчиком-одуванчиком и побил наконец-то тех школьных хулиганов, которые задирали его в школе. Конец. Хэппи энд со всеми в главных ролях. Доволен? Альфред молча пялился в небо.