Ноябрь для никого

Бледный огонек догорающей свечи едва отражался на холодной вертикали оконного стекла, по обратной стороне которого стекали мелкие капли ледяного ноябрьского дождя. Рыжевато-желтое свечение не могло прогнать холод поздней осени. Это время года, поистине, олицетворяет смерть, забирая жизненные силы у всего, что еще вчера наслаждалось теплыми лучами позднего сентябрьского лета. Деревья, так гордо носившие свое изумрудное убранство, теперь позорно склонили ветви, прощаясь с последними листочками. Птицы, щебетавшие о любви и свободе, вынуждены теперь прощаться с родным домом, спасаясь от убийственных морозов. Все осень хочет прибрать к рукам, даже этот бледный слабый свет от маленькой восковой свечи скоро станет лишь воспоминанием, щедро оставленным в качестве извинения. И маленькая комнатка в коммунальной квартире аварийного дома вот-вот погрузится во тьму. Пасмурный вечер скроет в своих объятиях и потертый рисунок обшарпанных временем обоев, и старый телевизор, который давно забыл, в каком году включался, и черного, как сердцевина подсолнечника, цвета глаза, провожающие последние искорки. У него не осталось ничего, кроме остывшего чая.

***

Тихая музыка совсем не резала чувствительный музыкальный слух, а, наоборот, ласкала. Вельветовые обои гранатового оттенка прекрасно гармонировали с черной кожаной мебелью. Свет от люстр был приглушен, что способствовало расслаблению. Несмотря на то, что за окном бушевала поздняя осень, забирая последние краски сентября, в ресторане на главной улице города было сухо, тепло и уютно. Посетителей почти не было, поэтому молодой человек за барной стойкой безмятежно протирал фужеры, изредка поглядывая на часы, ожидая конца нескончаемой смены. Две миловидные официантки тихо щебетали за дальним столиком, недалеко от бармена, изредка бросая на того взгляды и приглушенно хихикая. Пара состоятельных бизнесменов обсуждала какие-то «договоры мирового масштаба», попутно уплетая большого жирного, как они сами, сочного гуся в кисло-сладком соусе. Теплый свет лился из окна богатого заведения на промерзший и мертвый асфальт, страдающий под натиском ливня и каблуков спешащих скрыться от холода дам. Сидящий возле окна парень в строгом костюме с какой-то, не присущей ему, печалью потягивал горячий китайский чай из маленькой белоснежной фарфоровой чашки. У него есть все, кроме черных омутов дорогих сердцу глаз. Они никогда больше не встретятся. Эти двое из разных миров с совершенно общим одиночеством. Они ненавидят друг друга, но жаждут минуты свидания. Вместе с детства, но незнакомцы. Любят чай счастья, но терпеть не могут горечь ледяной разлуки. Слишком разные для одного, слишком едины, чтобы разлучаться. Хорокей смотрел на капли, стекающие по льду стекла, прожигая чернотой глаз черноту приближающейся зимы. Ему хотелось бы закурить, но юноша с горечью вспоминает, что давно бросил и пообещал себе не возвращать старых привычек. А сейчас, в этот промозглый вечер, теплота, которую дарит терпкий, обжигающий нежные легкие дым была бы самым замечательным подарком ко дню рождения. Хорокей всегда считал, что каждый раз, становясь старше еще на триста шестьдесят с лишним дней, он умирал. Осень забирала его надежду, его страсть, его любовь, его жизнь. Слишком жадной была она, чтобы так просто подарить ему кусочек счастья и радости. За все двадцать три года он так и не встретил другую осень, ту, которая вернула бы ему силы. Он смирился. Он привык.

***

Сидя на мягком диванчике и думая о чем-то далеком, Рен, незаметно для себя, начал теребить прядь длинных черных волос, выбившуюся из туго стянутого хвоста. Привычка, появившаяся еще в отрочестве, осталась верна парню и по сей день. Брюнет не любил вспоминать дела прошедших лет, но иногда на него накатывало это острое, словно чилийский перец, чувство. Особенно в такие дни, как сегодня, когда волей-неволей ты вспоминаешь самые, казалось бы, нежеланные события. Дни, когда любимый горячий чай, равных которому нет нигде, становился горьким, а слезы, порой скатывающиеся по точеной линии скулы, такими сладкими. Вот уже на протяжении семи лет, в ноябре Тао преследовало навязчивое чувство, будто он определенно забыл нечто важное. А когда пытался вспомнить, что именно, перед взором молодого человека стояли только бездонные глаза незнакомой чужой печали. Допив последний глоток уже успевшего остыть напитка, Рен поднялся с дивана и, взяв легкое элегантное черное пальто с вешалки, юноша покинул помещение, предусмотрительно оставив на столике под пустой фарфоровой чашкой четыре тысячных купюры, хоть чай стоил одну пятую от оставленной суммы. Деньги ему не нужны, к своим двадцати трем годам он имел немалое состояние, бедность не дышала ему в спину. Юноша пошел по пустынному проспекту, терзая уже давно израненную память, пытаясь вспомнить обладателя ониксовых глаз — черных, пустых, но таких бесконечно живых.

***

Стянув отросшие бледно-голубые волосы резинкой, Хорокей накинул на плечи тонкую, местами рваную, джинсовую куртку и вышел за порог, тихо прикрывая за собой старую скрипящую дверь, обитую дерматином. Закрывать ее на ключ смысла нет - в полупустой комнате воровать нечего. Разве что старый сломанный телевизор, деревянный, прожженный чем-то, стол, старый табурет или жесткую проржавевшую кровать с панцирной сеткой. Переживать юноше было не за что. Он так же тихо прошел по коридорчику до входной двери, а оттуда до подъездной, выйдя в бесцветный окоченевший двор. Ноги сами вели Хорокея к старой мостовой на главной улице.

***

Быстрыми шагами меря старинную брусчатку, Тао приближался к мостовой.

***

Срываясь местами на бег, Хорокей быстро оказался у реки, разделяющей город. Их было трое. Брюнет из лучших воспоминаний Хорокея, неизвестный обладатель заведомо любимых глаз, которые мечтал увидеть Рен и ледяной ноябрьский дождь, бьющий по их незащищенным плечам. Шаг. Шаг. Еще шаг. И Тао успевает заметить лишь голубые волосы, такие яркие бесцветным вечером, и глаза, теплые глаза, в которых соленым морем плещутся слезы. Он не вспомнил, он не вырвал у осени кусок детства, так некстати забытого. А Хорокей не выдержал такого прямого взгляда дорогого человека, не выкрал у ноября кусочек счастья. Юноши разошлись. Больше им не встретиться. У Юсуи снова остался лишь остывший чай, а Рен приобрел то, о чем так давно мечтал, но единственное, что успел сделать — это запомнить тот полный бессмертной боли взгляд и ярко-голубые пряди. Чтобы мучить себя снова, стегать свою память, будто дешевую проститутку, плетью горячего желания вспомнить мальчишку с черным омутом всегда ясных и добрых глаз, которого посмел так неосмотрительно позабыть. Они остались одни. Только дождь был их общим. Он был на двоих. Осень на двоих. Ноябрь для никого.