Сотвори чудо

Колокольчик, старый, царапанный, тихо блестящий в мягком свете, звякает. Азирафель беззлобно ворчит, поднимаясь со стула в задней комнатке, и неспешно приближается к двери, в неясной досаде покусывая сухие губы - поленился перевернуть вывеску на "Закрыто", решил, что никто к нему сегодня не пожалует. Он останавливается и поправляет очки, словно проверяя, убеждаясь, что глаза его не подводят. Потому как глядит он на Кроули, бесцеремонно обтаптывающего снег с высоких ботинок прямо на его коврике. - Я к тебе, - поясняет тот, и стряхивает рукой с зачесанных назад темных волос контрастно-белые снежинки. - У-у-у, замело меня к чертям собачьим. Его обрывистая речь задорно рокочет, прыгая круглыми, низкими, с хрипотцой гласными. Азирафель улыбается себе под нос искристо-шипучей улыбкой, моментально тающей на губах - только этот бесцеремонный аспид может так. И славно - он любит определенность. - Выглядит так, будто ты спешил куда-то, - с любопытством, тщательно замаскированным, чтобы Кроули не подумал дурного, сообщает он после некоторой, словно звенящей паузы. Он глядит из-под загнутых кверху ресниц своими ясными глазами и слегка смущенно греет ладони о чашку с какао. На улице холодно - зима, знаете ли. От Кроули вкусно пахнет морозом, свежим, хрустким, словно крахмальным, у него пунцовеет острый кончик носа и слегка горят алым широкие скулы - замерз, на нем какая-то невразумительная легкая куртка. Кроули настолько уличный, январский, что как-то особенно остро чувствуется момент, словно замирает время, будто идет оно только где-то там, за стеной, за дверью с колокольчиком, перед которой переминается Кроули, вне магазинчика, где-то не здесь. Совсем не здесь. Демон скашивет взгляд на свои руки и рассерженно сжимает смуглые замерзшие пальцы на стебельках цветов, привычно хмурит брови. - Что? - рассеянно спрашивает он, вопрос застал его врасплох. - Вряд ли ты шел ко мне с цветами, - поясняет ангел, едва заметно перекатываясь с пяток на носки. - А, это, - Кроули не находит, что ответить. - Будем считать, что не спешил - все равно уже померзло все к чертям, - бурчит он и слегка отодвигает букет назад, подавляя желание отмотать время назад и вообще выкинуть с таким трудом добытые цветы в ближайшую канаву. Он старательно делает вид, будто действительно не собирался ненавязчиво сунуть его в руки ангелу под любым дурацким предлогом. Предлогом, который так и не удалось придумать. - Сотвори чудо, - пожимает плечами Азирафель. Кроули злится от простоты этого жеста, от внешнего равнодушия, злится, что по словам этого невозможного все так просто: сотвори чудо. Сотвори, думает Кроули. Сотвори его сам, ангел: пойми же ты все наконец. Он даже с какой-то детской обидой замечает, насколько уютно-домашним тот выглядит, еще бы бежевый плед ему на острые плечи накинуть, и все, больше никуда не выпускать, завлечь в свои сети в вечное пользование. И самому никуда не ходить, в эту вьюгу, орущую на сотни голосов. - Нет, - он морщит нос наконец. - Раз уж не судьба, то греться у тебя буду. Он делает шаг вперед, с легкостью озябшими пальцами вытаскивает кружку из растерянных ладоней Азирафеля - тот вечно весь, целиком выражает эмоцию: удивляется, так вопросительно отпрянувшими назад локтями, смущается, так упрямо сжатыми вместе коленками и поджатыми губами, расстраивается, так даже кончики волос грустно секутся. Кроули отхлебывает изрядный глоток горячего-горячего и густого какао, чувствует, как восхитительно жарко становится горлу, и подмигивает ангелу, стараясь глядеть уж лучше в светлые глаза, чем на пальцы, робко сжавшиеся вокруг пустоты. Но не выдерживает, бросает короткий взгляд на его запястья, на круглые косточки, на светлую кожу. Такое чувство, что запястья эти перепендикулярны миру - по крайней мере, миру Кроули, миру, который моментально вспарывается и разрезается этими руками на старое, свое, вечное, исконно-заложенное, на привычную искусительскую деятельность и еще - на это нечто худое, очаровательно светловолосо-косматое, в дурацких очках и растянутом свитере. Этого бы ангела уволочь в правильное место - куда-нибудь в зелень, в Райские кущи, или в злаковые, лукаво смеющиеся золотом поля, или еще куда, но чтобы непременно нежно-лиловые лепестки запутались в светлых волосах и... дальше Кроули перестает думать - сущая же нифма выходит перед внутренним взором!.. Зачем он тогда, еще в самом начале, заговорил с ним, корит себя Кроули. Был бы свободен, как ветер, целеустремлен, был бы счастливым слепым карьеристом, как те же Хастур с Лигуром, которые теперь всколыхивают в нем разве что острейшую волну хандры. Они же оба тогда еще ничего толком о мире не знали, не то что о себе, о добре, о зле и... о наваждениях. О вечности, о непереходящих ценностях и бесконечных, безмерных одержимостях. Кроули точно не помнит, началось ли все с первой капли, точнее - была ли действительно первая в этом мире капля первой каплей для него конкретно. Вместе с тем завернутым крылом, о которое она разбилась, в котором так упруго теснились длинные, породисто твердые маховые перья, под которыми радостно хохотал воздух и звенел, звенел, опьяненный до одури густым цветочным запахом счастья от одной возможности держать в своих прозрачных объятьях самого странного и правильного ангела из всех. Или же с робкого лепета, про этот несчастный меч, с этой неуверенности, с сомнений, а, быть может, и с чего-то еще - да кто упомнит такую древность. Но чем ниже тихонько падал Кроули, тем крепче, пусть и где-то на задворках сознания, росло что-то странное, поднималось темной тенью, плясало где-то глубоко и бесконтрольно. Кажется, одно время он даже не помнил Азирафеля - подумаешь, ангел, знаем таких, но потом пересеклись на Земле - и вспомнил. Зря, ох зря - это Кроули понял точно, понял сразу, так что просто обреченно взъерошил темные волосы, поскреб легкую небритость, которой милостиво сам же и разрешил появиться, и понял, что дело-то плохо. Это было еще до нашей эры. Впрочем, Кроули понял давно, что ангел так и остался где-то в конце восемнадцатого века, словно замедлил шаг, засмотрелся на высокую витрину сероватого стекла, и отстал, случайно выпал из жизни не то что на два часа - почти на два века. И в их отношениях мало что изменилось за эти сотни и сотни лет, что они провели по отдельности, разве что изредка пересекаясь. И Азирафель, кажется, совсем в нем не нуждался - на контакт вечно шел Кроули, словно навязываясь ему, и злясь за это на всех, даже на себя. Кроули не любит злиться, но постоянно себя на этом ловит. - Вкусно, - глухо сообщает он, ощупывая языком ошпаренное нёбо. - Держи, - он сует ему в руки букетик сиреневых цветов настолько небрежно, что в спонтанность этого жеста может поверить только простодушный ангел. Азирафель растерянно принимает подарок, осторожно втягивает носом сладкий запах, и оглушительно чихает, так, что очки смешно подпрыгивают, а весь кончик его любопытного носа оказывается в цыплячье-желтой пыльце. Кроули давит смешок и ликование по поводу того, что лиловый приходится впору не только в его воображении. А еще его пугает чувство оглушительно грохочущей нежности, подбивающей подло сзади, под колени. Похожее на нежность к собственым детищам вроде М25, но только тотально бесконтрольное и направленное на другое живое существо. Что... нехорошо, мягко говоря. Он не дает повиснуть неловкому молчанию и поспешно возвращает горячую кружку владельцу, пряча взгляд за темными очками, с которыми не расстается даже зимой. Он решает, что подумает обо всем этом завтра. А сегодня... сегодня он заставит его улыбаться.