Всемирная история войн

*** 141 год, Римская Британия Августовский воздух пах морозом. Холодная роса усыпала плащ Марка и гриву лошади, Випсании, названной так в честь ее предшественницы. Випсания нетерпеливо переминалась на месте, то и дело настораживала уши, прислушиваясь к чему-то, чего не слышали люди. Эска не был уверен, что хочет знать, к чему именно. — Тебе не обязательно ехать, — повторил он скорее из упрямства. — Мы это уже обсуждали. Марк сделал вид, что занят упряжью. Обсуждали — и не раз. Но ни тот, ни другой своего мнения менять не собирались. — Ты больше не легионер. Марк упрямо покачал головой: — Легионеры бывшими не бывают. Помнишь, как остатки легиона пришли нам на помощь за стеной Адриана? Так же и я не могу отсидеться. — Но усмирение мятежей — не твоя обязанность. Магистрат может запросить помощь в крепости. — Каллева будет взята раньше, чем подойдет первый из отрядов. Коменданту нужны все, кто может держать меч. — Тогда возьми и меня с собой. Хотя бы будет кому прикрывать твою спину. — Ты и так ее прикрываешь: кто-то должен защитить ферму, если пикты придут сюда. — Когда аргументы кончаются, ты взываешь к чувству долга, — горько усмехнулся Эска. Марк, чувствуя вину, коснулся его щеки. Поцеловать не решился, зная, что Эска еще слишком зол. — Мне больше некому доверять. Я скоро вернусь. Эска остался стоять у ворот фермы, глядя вслед. Випсания вышагивала неохотно, точно разделяя его мнение об этом походе. И этой бесконечной войне, которая даже сейчас не могла оставить их в покое. Эска посмотрел дальше, туда, где за холмами прятался город, и попытался убедить себя, что зловещий отсвет костров ему просто мерещится. *** 1204 год, Англия — Костры горели по всему полю, от стен Иерусалима до горизонта. Осажденных не пугала численность армии Ричарда, они только смеялись над незадачливым королем и его войском. Те стояли у стен города, но так и не решились взять их штурмом. В трактире было тихо, путники — по большей части фермеры из-за города — или дремали, или слушали рассказ. Юноша, вызвавшийся рассказать о крестовом походе короля Ричарда, говорил, глядя в огонь очага. На юном лице застыло мечтательное выражение, как у ребенка, внимающего военным рассказам. Его повествование больше походило на сухой отчет, чем на рассказ, но люди все равно слушали — от нечего делать. — Ричард медлил, и дух его крестоносцев был подорван. Люди хотели славы, если были благородны, или денег, если были бедны. Но Иерусалим с его крепкими стенами не сулил ни того, ни другого. Поэтому, когда битва все же состоялась, мало кто сумел покрыть себя славой. Юноша помолчал. Люди, сонные от тепла и еды, смотрели на него равнодушно, и только карманник в углу хищно следил, как сказитель вертит на пальце кольцо с зеленым камнем. Может, дорогая штука? — Сарацины устроили засаду, и хищники сами стали добычей. Хотя войско сражалось доблестно, врагов было больше, и те отступили, взяв в плен самого короля. — Что ты городишь? — перебил кто-то. — Король же вернулся. Юноша кивнул. — Сарацины думали по-другому. Один из рыцарей Ричарда, с дельфином на штандарте, выдал себя за короля. Он добровольно согласился пойти в плен, а настоящий король покинул поле битвы в его доспехах и под именем Аквила. Этот человек совершил, быть может, самый главный подвиг на этой войне. А кто его помнит сейчас? — Да кому интересен этот поход, — ворчливо окликнул его один из фермеров. — Лучше бы сказку какую рассказал. Юноша моргнул, словно проснувшись. — Сказку? Сказок я не знаю. — Эх ты, а еще сказитель! Фермер махнул рукой и полез по приставной лестнице на второй этаж. Остальные тоже начали готовиться ко сну, оставив сказителя одного у очага. *** 1756 год, Северная Америка. Самое тяжелое в моем пути обратно — не физические лишения, а муки совести. Мой отряд остался на поле битвы. Свою свободу я купил их жизнями. Можно сколько угодно убеждать себя в том, что это было необходимо — и не ради меня, а ради моего драгоценного груза, но такие слова служат слабым утешением. Правда в том, что, уходя, я чувствовал облегчение и трусоватую радость от того, что проживу чуть дольше, чем они все. За пазухой шуршит конверт: планы Франции, полученные от разведчика. То единственное, что может меня скомпрометировать, если поймают. От формы британского офицера я избавился сразу же. Кольцо с именем Марка Аквилы осталось валяться рядом с кучей трупов. Если французам известно имя шпиона, они сочтут меня мертвым, и мне это будет на руку. Эска, ты был прав, это бесконечная и жестокая война. Я счастлив, что ты остался за океаном, и жалею только о том, что мне вряд ли суждено увидеть тебя снова. Хоть я и стараюсь выжить. *** 1941 год, Великобритания. Запись интервью для журнала **** «— Я хотел бы поговорить о военной обороне Лондона. Кстати, лейтенант Аквила, вы сами оттуда? — Нет, я из Силчестера. А Лондон... Я впервые увидел его в разведывательном рейсе, ночью. Знаете, мне было жаль, что впервые я вижу город разрушенным и... Испуганным. — Испуганным? — Это не объяснишь словами. Просто когда я увидел его ночью, сверху... Было такое чувство, словно город притаился и ждет. Простите, вы ведь не об этом хотите услышать? Что вас интересует? Знаете, на самом деле героизма на войне не так уж много. — Меня интересует любая информация. Людям интересно знать о тех, кто бесстрашно охранял их... — Бесстрашно? Неправда, мы все боялись. — Смерти? Пауза. — Наверное. Я боялся, что не вернусь домой, хотя и обещал... » *** 2002 год, Афганистан, военный госпиталь. «...я возвращаюсь. Ты, наверное, видел репортажи об операции «Анаконда», сейчас только об этом и говорят. Я был в числе тех, кого туда направили. Конфликт в самом разгаре, но для меня война закончена. Сейчас я в госпитале — пустяковое ранение, ничего страшного, но воевать больше не смогу. Отчасти я этому рад: не надо больше делать выбор, он сделан за меня. Я часто думал, что ты был прав, отговаривая меня ехать. И дело не в той опасности, которая ежедневно мне грозит, а в том, что мое место не здесь, а дома. В нашем доме. Прости, что ждать пришлось слишком долго. Я обещал тебе, что вернусь, и сдержал обещание. Марк».