Гранатовый сок

Персефона не любит Аида. С того момента, как пред ней разверзлась земля. И никогда не полюбит.

Они разные настолько, насколько могут быть разными Боги, и ровно на столько же ненавидят друг друга. По крайней мере Персефона так думает. Так это выглядит. Ей действительно противен он, противен до той степени, когда хочется либо крепко зажмуриться, либо просто ослепнуть. Весь облаченный в черный цвет, такой особенно ледяной и мертвый, совершенно пустой внутри, он пугает и отталкивает, заставляя грезить о возвращении на поверхность одним присутствием. Ей кажется, что он намного мертвей всех тех, для кого распахивает свои двери гостеприимное подземное царство, на кого она уже успела порядком насмотреться. Ей не понятно, зачем ему вздумалось похищать, зачем брать в жены именно ее, хотя у отца достаточно других дочерей? Персефоне солнце роднее мерзкого мрака и тишины. Зачем Аиду удерживать ее здесь? Тоже по воле Зевса?.. Персефона путается, теряя ход мыслей, и с каждым мгновением все сильней боится Аида. Аид едва терпит несносного ребенка с отвратительным нравом. Девушка не в меру капризна на его взгляд, а ведь все могло бы быть куда хуже. Его раздражают эти искрящиеся азартом глаза — стоит только посмотреть в них, как тут же получаешь вызов. Не хватает плевка в лицо, но колкие слова служат идеальной заменой. От нее всегда пахнет какими-то полевыми цветами, раздражающе стойко, от чего Аид постоянно морщится. Аромат преследует правителя Тартара по пятам, будто в царстве мертвых наступила весна, и от того голова идет кругом. Персефона слишком хрупкая и изящная, и не подходит на роль его супруги. Внешне — тот же цветок, налившийся бутон, успевший совсем чуть-чуть раскрыться. И Аида как ничто иное выводит из себя иногда мелькающая на лице задумавшейся невесты улыбка, короткая, смутная, своеобразный блеск воспоминаний. Аид всем своим существом не хочет, чтобы эта дрянная девчонка улыбалась прошлому. Так улыбалась... Усаживаясь на громоздкий трон, Бог с усмешкой думает, что такое количество недостатков может быть только у его жены. Время от времени Персефоне приходится напоминать Аиду, что она вовсе не слабая смертная. Иллюзии Бога разлетаются вдребезги вместе с обрушивающимся под сводами звоном пощечин, а земля, та часть, что на поверхности, разве что не расползаться по швам от поднятого шума. Девичий голос гремит на весь Тартар, а возможно и гораздо дальше. Но девушка никак не желает понимать, что муж не чувствует боли, и разбей она хоть каменные плиты о его голову... Если бы мог, Аид обязательно рассмеялся прямо у ней над ухом, наблюдая изумление на аккуратном лице. Рассмеялся бы глубоким, бархатным смехом, негромко, но девушка все равно бы вздрогнула. Но Аид не будет смеяться. Когда Бог целует Персефону, губы обдает холодом. Все-таки Аид едва ли имеет отношение к живым, а может и вправду давным-давно мертвец, и потому жалует лишь их компанию. Ждать от такого простого человеческого тепла глупо. Ее передергивает от этих мыслей, но он, словно угадывая что-то в затуманенном взгляде, не позволяет размышлять дальше и тянется сам к единственному в принадлежащем ему подземелье теплу. Персефона, еще чуть-чуть, и упадет в обморок от колючих, обжигающих касаний, властно подминающих под черную фигуру мужчины, но дочь Деметры, терпя жесткие ласки, чересчур трепетно относится к своей гордости... И потому ли вдруг добровольно цепляется за темные одеяния мужа? Бог, привыкший брать понравившееся сиюминутно, силой, собственнически терзает принадлежащую ему, однако, делает это на удивление искусно, за какой-то привычной гранью. Девушке все приятнее ощущать навалившееся сверху тело, вдыхать пропитавшую супруга насквозь горечь. Аид неожиданно нежно касается солнечно-рыжих волос, скользя пальцами по щеке, очерчивая все возможные выступы, и вновь припадает к бледным губам. Персефоне не хочется любить Аида, чувствовать от него близость и тем более принадлежать ему целиком, но что-то тянет наконец позволить застрявшему в горле протяжному стону, который так стыдливо желают выдать за сиплый, ничего незначащий выдох, быть высказанным вслух. Персефона до сих пор любит солнце, луга, весну, мать. Но то, что она испытывает к Аиду, все же нужно называть хоть как-то... и про себя девушка с робостью, отчаянием, но соглашается на любовь. Аид же, целуя ключицы и бегло гладя контуры жены, эгоистично просчитывает, что будет, если позволить съесть ей весь гранат целиком... И через какое-то время Персефона с улыбкой, уже далеко не прошлому, будет отвечать, найдя стоящее оправдание. Нет. Не люблю, я просто задолжала ему семь гранатовых зернышек.