трабл

Сокджин однажды ловит себя на конкретном, вполне отчетливом желании, застрявшим в его голове; настолько диком — сам себя пугается — и навязчивом до умопомрачения. Он ловит себя на желании отхерачить к чертовой матери бескостный язык Мин Юнги. Отхерачить кухонным ножом, аккуратно отрезать хирургическими ножницами или, наконец, просто вырвать голыми руками. Чтобы неповадно было раскидываться этими грязными ругательствами с самым приторно-сладким выражением лица, чтобы не слетали больше с него цепляющие за живое розовое мясо едва заживших шрамов от предыдущих раз острые металлические крючочки оскорблений. Чтобы Юнги, наконец, прекратил уже выделывать им все эти совершенно возмутительные штуки перед его салатом. Ну или хотя бы прокусить его блядский язык, так сильно, при этом глядя в непременно бы расширившиеся от ужаса и боли глаза, и чтобы обязательно горячая кровь проступила и капельками заструилась по их подбородкам, чтобы мазала губы и кожу на щеках, пока Сокджин будет триумфально слизывать чужой, отдающий металлом, вкус. Еще Сокджин ловит себя на желании нагнуть и трахнуть Юнги, но эту мысль совершенно точно не стоит развивать дальше, пока еще не поздно. …или уже поздно? Ох, блядь. Только этого не хватало. Оттепель нагоняет на Сокджина уныние, сказывается на настроении, которого перманентно нет, и все это тепло кажется совсем не в тему, когда внутри температура только стремительно ползет за отметку нуля по Цельсию вниз. Но снаружи весна долго не задерживается, приходит почти точно в срок, и ей, в общем-то, нет дела до чужих пиздостраданий, у нее по расписанию согнать снег грязной жидкой лужей в сточные люки с промерзших улиц и по максимуму раздеть людей, а что там думает Сокджин по этому поводу — глубоко плевать. Весна вообще, по сути, просто время года, природное явление за окном их съемной квартиры, набор букв-плюс-ассоциативный ряд; ни больше, ни меньше, и хватит уже, наверное, думать о ней, как об одушевленном — удел романтичных придурков, а Сокджина мучает нечто иное. Мокрые сны, например. Совсем как в четырнадцать лет с участием пышногрудых блондинок или жгучих брюнеток из взрослых журналов, только ему уже за двадцать, и снятся не женские прелести, а Юнги, красиво выгибающийся в пояснице и потрясающе томно выдыхающий горячий — о, он знает наверняка, как дыхание ощущается на коже и обжигает ее, ведь сокджиновы пальцы у того во рту, — воздух сквозь приоткрытые губы. И, о да, его ласкающий подушечки пальцев блядский язык, кончик которого, изредка показываясь, блестит от слюны, мешающейся с каплями крови, потому что Сокджин, оказывается, его все же прокусил во время очередного поцелуя. Он просыпается в холодном поту и с диким стояком в штанах, думая, что его нормальная праведная жизнь катится по наклонной грехопадения. Вечером попытки встать на путь истинный, закадрив девчонку в клубе и потискав ее, заканчиваются дрочкой собственной рукой в грязном сортире все того же клуба — прямо "не отходя от кассы", какая некрасивая ирония — и с насмешливым лицом Мин Юнги под прикрытыми от вымученного наслаждения веками. Сокджин кончает, кусая запястье одной руки, в то время как собственная сперма просачивается сквозь пальцы другой; он смотрит на свою перепачканную ладонь, как на что-то чужеродное, понимая, что должное облегчение не наступило: все только в разы хуже, ибо желание нагнуть кое-кого конкретного, а не случайную девчонку, лишь возрастает. Дыхание все еще сбившееся, не пришедшее в норму, а перед глазами до сих пор смеющееся лицо его личного сатаны. Кажется, Сокджин действительно его хочет. Как никогда в своей жизни ни одну из девчонок. Ох, блядь. Вот это трабл. Домой Сокджин возвращается изрядно помятым и насквозь провонявшим женскими духами: стоит только переступить порог небольшой прихожей их квартиры, как ее заполняет стойкий сладковатый запах. Намджун давно спит без задних ног, никакому грохоту летящего со стойки зонта его не разбудить, зато Юнги встречает его, приклеенный к противоположной стене, раздраженный сверх всякой меры — об этом говорят его поджатые в тонкую полосу губы, суженные глаза, скрещенные на груди руки — и с «Наебался?», брошенном с претензией в голосе: так обычно ревнивые девушки истерят, завидев около своих бойфрендов потенциальных соперниц. «О, да, — думает Сокджин. — С тобой в своем воображении во всех позах», но благоразумно предпочитает смолчать. Он, если честно, совсем не понимает, что за сцену устраивает Юнги и из каких таких соображений, они же, по сути, приходятся друг другу едва ли больше, чем никем: так, вынужденные соседи, делящие одну жилплощадь; потому не видит смысла оправдываться и уверять того, что был сегодня хорошим верным мальчиком, хоть и пытался наоборот. А в груди все равно селится непонятное чувство вины, но он всеми силами пытается его игнорировать. Юнги хмыкает, отлепляется от стены, у которой стоял все то время, и, заходя в свою комнату, через плечо деланно безразлично кидает: «Будешь уходить спать, открой на кухне окно, пусть квартира проветрится, дышать нечем», и Сокджин только сейчас замечает, что на том нет ни футболки, ни майки, и мышцы под кожей при движениях красиво перекатываются. Отчаянно хочется либо лезть на стены, либо запереться в ванной и снова заниматься позорным самоудовлетворением, либо уже плюнуть на все, схватить Юнги за запястье и придавить собой к какой-нибудь поверхности: горизонтальной или вертикальной — особого значения не имеет. Он обреченно стонет — неужели это постоянное желание нагнуть или уложить Юнги на лопатки теперь никогда не пройдет? И в какой-то момент — Сокджин не успевает уследить за тем, когда же именно — начинается ад. И все становится в разы хуже, чем было до, потому что Юнги начинает провоцировать. А быть может, это лишь сокджинова разыгравшаяся паранойя. Но личный сатана не дает спуску, держит в напряжении: все чаще снится во все более откровенных снах и все чаще шастает где-то перед глазами наяву. То развязная дрянь с приторной улыбочкой, вечно высунутым кончиком языка, проходящимся по губам медленно в дразнящем жесте и взглядом из-под полуприкрытых ресниц я-знаю-о-чем-ты-думаешь-пока-дрочишь-закрывшись-в-ванной; то домашний мальчик в помятых мешковатых футболках и бесформенных шортах, висящих на его тщедушном тельце, визуально делая и без того тонкие конечности еще тоньше, с совершенно теплой улыбкой на два ряда ровных белых зубов и глазами-щелочками. Две крайности одного человека. Две крайности одного блядского Мин Юнги, чей бы рот Сокджин с удовольствием вымыл бы с мылом, потому что слишком много грязи срывается с этих очаровательных губ; чей язык вырвал бы собственными руками, чтобы больше не выделывал этих штук у него на виду. И нет, ему совсем не хочется касаться чужих притягательно влажных губ своими и, уж тем более, лезть тому в рот своим языком. Ему до одури хочется прикусить чужой до крови и размазывать ее потом по лицу Юнги своими губами и пальцами. Ох, блядь. В один из слишком теплых весенних дней Сокджин понимает, что больше не может терпеть и держать себя в руках; он срывается. Он хватает Юнги за предплечье — кожа того мягкая на ощупь и горит под прикосновениями, где-то под крепкой хваткой его пальцев на запястье бьется в быстром ритме чужой пульс — и тянет на себя. Целуется Юнги остервенело, будто это Сокджин был его навязчивым желанием, а не наоборот, и он, наконец, дорвался до него; тянет за пряди коротких волос и прижимается так близко, как только может; и в сокджиновы губы коротко стонет на грани слышимости, но ужасно пошло; и ухмыляется, блядская скотина такая, глядя Сокджину в глаза и высовывая кончик вечно влажного от слюны розового языка.