Оставаясь конечными

Главное, ребята, не остаться на всю жизнь инфантильным распиздяем, неспособным нести ответственность за кого-либо. (с)

      — Тяжко быть идиотом… Я просто превзошел самого себя.       — Может, ты прекратишь повторять это каждые полчаса, Цуна?       — Не получится. Вдруг забуду. А если забуду, опять где-нибудь навернусь.       — Ты однозначно где-нибудь навернешься, но не думаю, что ты сделаешь это прямо сейчас на... А ну прекрати качаться на стуле!       — Да все-все, просто это думать помогает…       Гокудера вплел в свои волосы пальцы и чудом сдержал очередной порыв причитаний. Успокоился — продолжил:       — В общем, теперь рассмотрим все возможные произведения этой матрицы… Что ты мне хочешь сказать по этому поводу?       — Эмм…       Нет, Гокудера, безусловно — человек-золото. Один на миллион. На триллион. На... Но Савада в очередной раз его прослушал.       Кататься на стуле куда интереснее, чем решать математику. Но математику решать надо, иначе придется решать проблему по квартирному вопросу.       Если Цуна не сдаст последний экзамен — отправится жить на вокзал. Из общаги попрут сразу же. И почему-то этот факт волновал Цуну куда больше, чем вылет из самого университета.       На вокзале не будет святого Гокудеры, который в случае чего отконвоирует стукнувшегося об угол Саваду в медпункт или налепит на дурную башку пластырь. Ясное дело, что он не станет «вылетать» за компанию, не смотря на обещание идти за идиотом и в огонь и в воду.       Вчера Цуна сломал руку. Навернулся со ступенек, отбив себе все углы, и в итоге завершил неуклюжий полет травмой.       Гокудера был просто счастлив. Счастлив говорить в два раза больше и записывать конспект вместо Савады.       Утешало только то, что бестолковый одногруппник страдал сейчас не меньше. Нет, Гокудера не злой, Гокудеру просто доконали.       Сейчас он читал тему, разъяснял, а потом вписывал в тетрадь то, к чему пришел Цунаеши на пару со своими мозгами.       Спустя полтора часа Хаято понял, что Савада ни к чему не пришел, и его стало даже жаль.       — Хаято… Я выучу, правда. Сейчас уже совсем ничего не соображаю.       К прямому намеку Гокудера отнесся скептично. Хотел даже мотивирующих гадостей наговорить для разгона, но почему-то сдержался.       — Понимаешь, я не смогу вечно за тебя все делать. Ты надеешься на меня, я понимаю, но однажды меня попросту не окажется рядом. И как будешь выкручиваться?       — Я порежу вены чайной ложкой и избавлю тебя от бесполезной обузы в лице идиота-себя.       Хоть Савада и бубнел себе под нос совсем не жизнеутверждающие вещи, но все равно понимал, что никуда они друг от друга не денутся, как бы иногда обоим и не хотелось.       Гокудера знал, что рука у Цунаеши еще болела и отвлекала от мыслей. Сам же и запретил ему пить обезболивающее, ссылаясь на то, что это нафиг убьет поджелудочную. Савада как всегда повелся, тихо завывал себе под нос и отвлекался от занятий куда больше, чем обычно.       Конспект Гокудера в итоге дописал сам, молча и без комментариев. Он изредка отпивал остывший чай из прозрачной чашки, быстро исписывал понятным почерком страницы и был благодарен Цуне за то, что тот прекратил болтать и скрипеть стулом. Смотрел только пристально, но ставшее привычным чужое внимание совершенно не мешало.       Цуна любил наблюдать за Гокудерой, когда тот был серьезно чем-то занят.       Хаято завязывал волосы в хвост и цеплял на нос очки, от чего становился совсем непривычным и неузнаваемым. Цуна знает его другим, своим, совершенно не тем агрессивным студентом, которого уже три года терпели в группе. Хаято не скучный, не нудный, и не такой уж серьезный, каким казался на первый взгляд.       Он постоянно забывал зубную щетку в раковине, ходил по комнате в обуви и никогда не убирал из расчески свои светлые волосы.       Цуна бился головой об дверцу микроволновки, домывая за Гокудерой посуду, а Гокудера делал за двоих домашнее задание.       А еще у Хаято офигенный почерк. Не сильно мелкий, но почти каллиграфический. И буква «у» всегда абсолютно одинаковая, чуть размашистая и сугубо индивидуальная.       Пальцы у Гокудеры длинные и ловкие. Только вот Цуна не раз ругал его за сбитые в кровь костяшки, а еще отучил на первом курсе нервно грызть ногти, и теперь на его руки было более чем приятно посмотреть.       Все эти кольца, феньки, его пахнущие сигаретами узкие запястья. На подушечках пальцев жесткие мозоли — Хаято играл на гитаре, наверное, даже лучше, чем на фортепиано. А по едва заметному жесту было видно, когда Гокудера хочет курить.       Привычное, чуть нервное движение. Вот он снова крепко сжал пальцами ручку и на секунду остановился.       Цуна машинально двинул пепельницу поближе и достал из пачки сигарету — Гокудера моментально поднял взгляд и сощурился, словно засомневался, стоит отвлекаться или нет.       Он потянулся не за сигаретой, а ко лбу Савады. Щелкнул его по лбу почти ласково, а потом усмехнулся:       — Ты во мне уже дыру просверлил…       — Заканчивай уже, а то я в тебе две дыры сделаю. А потом еще и третью.       — Это уже мне оставь, я должен отомстить.       — Какой ты злой.       — Я не злой, я милый и покладистый.       — Ты это завтра у доски расскажи, то-то весело будет…       — Лучше покажу, — кашлянул Хаято, — дай зажигалку.       Он таки забрал у Цуны из рук слегка смятую сигарету, а зажигалку нашел у себя прямо перед носом. Наконец-то закурил.       Савада поморщился от серого дыма, который Гокудера насмешливо выдохнул ему прямо в лицо.       Смотреть, как курит Хаято — круто. Но сигареты Цуна терпеть не мог — переносил только в качестве пассивного курильщика и наблюдателя.       Гокудера выровнял спину и запрокинул голову назад, плотно прижав к губам свои пальцы.       Цуна шумно вздохнул.       Хаято затушил в пепельнице наполовину выкуренную сигарету, обошел стол и навис над Савадой.       Этот легкомысленный дурак нравился Гокудере, а еще ему нравилось то, что он сам — весь такой охуенный — нравится этому идиоту. «Идиоту» — обязательно звучит ласково, потому что нельзя жестоко обозвать идиотом того, кто с такой наивностью не смотрит на дорогу и не замечает под ногами раскрытый люк.       — Два, Савада Цунаеши. Тут либо отчисление, либо отбытие наказания…       Цунаеши сорвался с места, в шутку зарычал и случайно ударил свежим гипсом Гокудеру в грудь.       Застонали от боли оба.       Наверное, Хаято действительно сегодня накажет Цуну, отправив его спать на балкон. Любовь-любовью, но профилактика наивному идиотизму все же лишней не будет.