i'm so yours

— Вскроешь ради меня свои вены? Вспорешь ради меня свое тело? Скалл смеется, рассматривая внимательно лезвие ножа. Колонелло хмурится, но рядом с этим психом всегда так — здравый смысл побежден любопытством. А сумасшествие оказалось заразным. — Мне интересно посмотреть на твои ребра. Сосчитать и вылизать каждое. Колонелло представил. Скалл потерся об его реакцию на собственные фантазии. Блондин не знал, что его воображение настолько красочное и реалистичное. Колонелло с обнаженными ребрами — как жертва главного героя из треш-фильма. Такой арт-хаус, который бы даже Колонелло досмотрел до конца. Вообще, здесь Скалл — любитель арт-хауса. — Хочется резать тебя. Резать, чтобы потом вылечить. Чтобы вновь резать. И вновь лечить. Хочется пригвоздить тебя в прямом смысле слова к стене за руки. Хочется резать, порез за порезом, чтобы наблюдать, красиво или нет кровь стечет до самого локтя. А затем, я подставлю свой язык, чтобы капли попадали в мой рот. Твоя кровь, — сиреневые и голубые глаза встретились, это не было нарушением правил, но лучше бы было. — для меня не просто кровь. Он шепотом продолжил. Сказав одно слово. Veleno. С итальянского, яд. Так вот кто для него Колонелло. Блондин усмехнулся, перехватывая руки Скалла, что потянулись к его плечам. Он поднес ладони этих рук к своим губам и оставил на них поцелуи, прикрыв глаза. — С-с-сука. — притворяться, что не понимает, бесполезно. Скалл давно все понял. Что проболтался. Что сказал то, чего не следовало говорить. Он мог бы и дальше вести этот дерти ток, как ни в чем не бывало, но Колонелло заткнул его, даже не приближаясь к этим губам, которые говорили столь грязные, порочные вещи. Нормальные для него. Этот средний палец, который послал к хренам многих, эти ладони, которые сжимали руль мотоцикла всегда так сексуально, эти запястья, на одном из которых небрежным почерком выведено имя Иуды на иврите. Всего этого коснулись губы, язык и зубы Колонелло. Это и был его такой хороший и никакой одновременно план. Не нарушать все правила, но все же пойти против них. Разозлить Скалла и сказать кое-что. Я не боюсь тебя, но готов подчиниться. Ты знаешь мои слабости, чего я о тебе не знал до этого дня. Но сейчас, я знаю. Догадываюсь. Так что, будь готов и ты подчиниться мне. Будь готов быть моим, ведь это и есть мое единственное желание. — Не вырывайся. Не проси остановиться. Не дерись, не говори лишнего, — Скалл не шевелился. Он не сводил собственных глаз с двух голубых напротив. Этот зрительный контакт был самым длительным из всех предыдущих. Когда Колонелло прикоснулся к его губам, не накрашенным сегодня, и чуть постучал по ним, парень вздрогнул и приоткрыл рот. — и без сомкнутых губ, договорились? Такие мне сейчас не нужны. Колонелло врет, нужны. Нужны в любом виде, накрашенные и не. Он глубоко целует Скалла, хотя изначальные правила игры были совершенно иными. Нельзя было целоваться, никаких других прикосновений, кроме фроттажа. Говорить только пошлости, не смотреть друг на друга дольше, чем три секунды. Колонелло ненавидит правила. Даже в военной академии, где ты не имеешь выбора, где за тебя решат другие, согласно правилам. Колонелло не был плохим парнем, но правила подрезают свободе крылья. Свобода, которую он ценит наравне с собственной жизнью. Свобода, которая где-то запропастилась, когда Скалл впервые прокатил его на своем мотоцикле. Не было там цепей. Но почему-то Колонелло отчетливо помнит, как они стягивали его там, где только могли. Наверное, рядом со Скаллом, многие чувствуют то же самое. Стоит только посмотреть в ядовитые, фиолетовые глаза. Их глубина напоминает пропасть. Их блеск порождает сомнение, жить для себя или для него? Красота этих глаз заставляет тебя грешить, оставлять все, что было дорого, расставлять приоритеты по-новой. Там не будет ничего, кроме Скалла. Который прикончит тебя, если ты заставишь его сомневаться. Яд всегда при нем. Он и есть яд. Колонелло же — случай наоборот. Первый человек, ставший ядом для Скалла. Поразительное оружие не-массового-но-поражения. — Можешь кусать меня до крови, если хочется. Можешь делать мне больно. Но подчиняйся мне, или подчиняй меня себе так, чтобы я чувствовал, что ты мой. Он, растерянный, кивает. И дергает одной рукой, намекая выпустить ее из захвата. Колонелло выполняет. Его светлые волосы на самом загривке сжимают тонкие бледные пальцы. — Скалл... Скалл. Давай без правил. Давай так, как хочется. Его мальчик целует жестко, кусается. Колонелло не спорит, ведь сам только что сказал — без правил, как хочется. Они оба установили свои правила, они оба слышали, как эти правила разбиваются, будто нечто стеклянное. Скалл отстраняется, лижет его губы языком, кончик которого проколот, и прижимается лбом к щеке Колонелло. Кажется, немного счастливый. — Знаешь, — заговорщицки. — ты не все мои проколы видел. Колонелло задохнулся из-за этих слов. Впрочем, это не последний раз, когда он задыхается сегодня. Он задыхается и после секса, когда почти засыпает, но все же слышит шепот Скалла, который едва ли не тонет в шорохе тонких черных простыней. Sono così i tuoi articoli. * Вот, что Скалл прошептал. Это не ti amo, Колонелло подумал. Это даже больше, чем.