love less

Здравствуй, Хондэ; сигаретный дым, бит, рвущий перепонки, и приглушённый звон бутылок - всё знакомое, родное, как будто вернулся домой после долгого скитания по дальним берегам. Сбросил якорь в бухте, в которой давно не был. Вот только солёные волны неприветливы и холодны, и все окна и двери накрепко заколочены. Андерграунд не встречает этих двоих с распростёртыми объятьями. Ёнгук приходит на двадцать три минуты позднее Намджуна, но для него атмосфера не теплеет ни на градус. Якобы вежливое ледяное молчание, а стоит отойти шагов на десять, как сразу разносятся эхом шепотки и смешки. От басов дребезжит всё в этом жалком занюханном клубе, а то и дальше. Из щелей тянет мартовским холодом. Ёнгук сидит одиноко, сжав бутылку в руке. Дым, вышедший из чужих прокуренных лёгких, щекочет его собственные. Ёнгук уже почти пьян, а может и нет; он практически надломан, он обижен и капельку разгневан. Разумеется, ведь стать айдолом и показывать свою рожу здесь можно разве что только У Чихо! Он тихо кашляет, прикрыв рот зажатой в ладони тарой, потому что дым уже дерёт носоглотку невыносимо, и хочется самому, но нельзя, уже нельзя. Это уже не первый раз, когда он жалеет, что пошёл на поводу у хёнов и продал себя с потрохами TS, но и не последний раз, когда он мысленно бьёт самого себя за такие мысли. Потому что тех пятерых он не сможет бросить, даже если ему алмазные реки предложат. Намджун боком движется сквозь потную, дёргающуюся под ритм дешёвого нечто, бьющего из колонок, толпу зомби. Он успел позабыть, зачем пришёл сюда, зная, что ему здесь не рады. Вспомнить былое, безвозвратно ушедшее? Неужели горький привкус стыда и позора уже исчез с языка, с которого так стремились сорваться едкие ответы, но в итоге вывалились лишь жалкие оправдания? Ему не хочется вспоминать об этом сейчас, но косые взгляды так и заставляют приходить на ум то, что он так сильно стремился прогнать. Сегодня самое страшное слово на букву "н" для него - "никогда". Ещё, возможно, - "неизвестность". Намджун ускоряет шаг; и бит словно ускоряется вместе с ним, заставляя сердце в груди плясать, а виски - ныть. Намджун уже и сам движется на автомате, тупо продираясь вперёд, к чему - неизвестно. Наконец он видит продавленные диванчики. А Ёнгук видит его. Именно в этот момент Ёнгуку ударяет в голову нечто. Возможно, алкоголь, но, скорее всего, что-то ещё. Лицо Намджуна - единственное знакомое лицо, которое он видит этим вечером - искажается узнаванием. А Ёнгуку от этого только ещё более одиноко и горько. Всё должно быть не так; сейчас он должен быть с хёнами, курить, смеяться, и не думать ни о чём, кроме старых добрых прошлых дней и привалившего из ниоткуда вдохновения. Но хёнов здесь нет - только этот мальчишка, больше похожий на белого взъерошенного воробья. А Намджун в ступоре пялится на Ёнгука, думая о совпадениях и о том, что, чёрт побери, хён делает здесь именно сегодня. Вдвоём они прямо как два одиночества, концентрация злости и нечеловеческой обиды в своих тощих рэперских телах. Бит ревёт так, что невозможно мыслить, а красно-зелёно-синее перед глазами мелькает со скоростью, близкой к гоночной. Раньше им нравилось это. Раньше они казались себе крутыми. А сейчас что? Два пустых звонких ноля - по крайней мере, для здешней публики, мешающей водку с пивом и танцующей прямо на столиках. Отрезвляющий толчок реальности, блевотой растекающийся по расшитой дешёвыми стразами кофте милой студентки. Намджун морщит нос, чувствуя резкий запах алкоголя и отодвигаясь к хёну ближе. Но всё же что-то мешает ему сесть рядом с Ёнгуком, нечто, читающееся у хёна во взгляде, в тёмных блестящих глазах. Глазах хищника, соображающего, с какого куска ему начать трапезу. Не совсем обычный взгляд для человека, который столкнулся со своим хубэ в одном из ночных клубов Хондэ. Намджун нервничает, потому что он отнюдь не пуленепробиваемый, как бы ему этого ни хотелось; ёнгуковы блики в глазах уже начинают казаться вспышками самых смертоносных орудий. В голове Ёнгука уже начинает оформляться идея, отдающая душком и сама по себе мерзкая, если остановиться на полсекунды и немного её обдумать, но всё же в тот момент кажущаяся единственно верной. В конце концов, что может быть гаже, чем то место, в которое они уже угодили - то есть пришли на добровольной основе в этот отстойник, абсолютно жалко на что-то надеясь? У Ёнгука в карманах куртки куча всяких коробочек, пустых и не очень, тут уж как повезёт, совсем как в русской рулетке. Есть сигаретная пачка, есть пачка жвачки. А есть пачка презервативов. Уж лучше бы пуле в стволе встать туда, куда надо. Их обоих здесь ненавидят; их никто не ждал, не хотел. Зато Ёнгук знает, чего он хочет сейчас. Скоро узнает и Намджун. Здравствуй, Хондэ; пойло, липким ковром покрывающее пол и тёмные комнатки в клубах, которых шугаются иностранцы. Намджун не сопротивляется, когда хён вытряхивает его из толстовки на кровать. Намджун может только лихорадочно вздрагивать, когда узкая тонкопалая ладонь забирается под его футболку, принося с собой холод и что-то ещё, что Намджун признавать не хочет. Он тихо трясётся, пока ногти Ёнгука легонько царапают его - скорее не тело даже, а душу. Вокруг - абсолютная чернота с густыми синими нотами, которые появляются чуть позже, когда глаза понемногу привыкают к темноте. А ещё тут тот ещё морозильник, но, по крайней мере, ещё никто не жаловался. Именно такие мысли вертятся в голове у Намджуна, пока он вяло соображает, что же делать, пялясь куда-то вверх и чуть вбок. Хён пьян, он тоже немного пьян, и ему слишком всё равно, чем следовало бы. Когда ногти впиваются в бедро, он всё же бьёт Ёнгука по руке, и даже не промахивается, но от всего этого проку нет, поэтому Намджун практически готов поднять белый флаг. До тех пор, разумеется, пока потрескавшиеся губы хёна не пытаются найти его собственные. Намджун делает попытку оттолкнуть от себя чужие, острые, успевшие стать голыми, плечи и свалить отсюда, но Ёнгук настойчиво и даже грубо прижимает его обратно к грязному матрасу, и именно эта грубость будит в Намджуне что-то наподобие страха. Липкое и ласково сжимающее внутренние органы. Это хён сильнее его, и у него в самом деле нет чудовищной силы, или он просто не может уже сопротивляться? Инстинкт самосохранения орёт как резаный и бьёт во все колокола - или это приглушённая музыка бьёт из-за соседней стенки? Вечеринка продолжается. Ёнгук почти готов умолять мальчишку сопротивляться, потому что ощущение неправильности происходящего давит на плечи, а это непосильная ноша. Тело движется почти на автомате, сознание уверено в своей правоте, зато подсознание горько шепчет: ой, как бы ты потом об этом не пожалел, Бан Ёнгук. Постарайся не пожалеть об этом. Намджун вслушивается в дыхание хёна и чувствует бесконечную апатию. Одеревеневший, обессилевший, уже не сопротивляется, потому что этой ночью уже ничто не имеет смысл. Чувствует холод и свою беззащитность, когда джинсы с него слегка приспускают. В этот момент он, наконец, слышит и свой собственный вздох, одинокий и совсем детский. А ведь как его раздражает одна только мысль о том, что хён считает его ребёнком. Тело Намджуна на ощупь не похоже на другие тела, которые Ёнгук трогал и имел раньше, но именно это и заставляет его продолжать; что-то вроде по-своему жестокого любопытства. В какое-то мгновение ему кажется, что сейчас острая коленка полетит ему в глаз - возможно, в тот момент, когда он кожей чувствует явно прощупывающиеся рёбра; или когда ведёт рукой по животу; или когда разводит узкие бёдра, которые в темноте разглядеть трудно, зато легко впитать в себя их тепло. Ёнгук верит в то, что сейчас Намджун - единственный живой человек во всей обитаемой вселенной, и это всё, что ему необходимо. Намджун кусает ладонь до тех пор, пока измочаленная, покрытая слюной и кровью кожа не начинает скрипеть на зубах, а горькое и железное не обжигает вкусовые рецепторы. Щекой он чувствует мокрое, и не может понять - это слёзы или всё вышеперечисленное? Ёнгук забирает Намджуна с собой under ground и ниже. Никому из этих людей на танцполе, за столиками, на столиках или под столиками нет дела до того, что происходит в этой комнате, в этой темноте, и это хорошо, потому что Намджун умер бы от мысли об обратном. И Ёнгук, возможно, тоже. Скрип кровати постепенно заглушает въедливый бит, и Намджуну кажется, что это единственный оставшийся звук на Земле, не считая его внутренних воплей. Ёнгук умирает на нём; во всяком случае, так он думает, потому что уже сам себе кажется трупом с алкоголем в крови, который трахает на автомате беспомощное, судорожно сжимающееся вокруг него тело. Наверное, они умерли и попали в ад, который, как известно, пуст. Все бесы ушли из их жизни; если, конечно, не считать их собственных внутренних демонов. Они достигают самого дна в тот момент, когда Ёнгук окончательно теряет надежду и сжимает запястья Намджуна сильней, чем следовало бы, слыша сдавленный вскрик сквозь мутную ватную пелену, и когда он наконец кончает через пару-тройку движений, ощущая дрожь, которая пробила донсена. Намджуна выворачивает рёбрами вперёд, и выдохнуть он может только когда хён выскальзывает из него, унося с собой противно-горячее. Ощущение пустоты охватывает всё его естество, и он сжимается на кровати, пытаясь прогнать его и согреться. Холод внезапно чувствуется в разы сильнее, но чувство апатии только обостряется, и поэтому Намджуну всё-рав-но. Если бы кто-нибудь - не Ёнгук, конечно, - смог вытянуть пустоту из его груди. А Ёнгуку не лучше. Ёнгук одевается в спешке, потому что чувство тревоги почти физически заставляет его колотиться. Что же это на сердце? Стыд, вина? Мелко подрагивающими руками он натягивает куртку и шарит по карманам, выуживая сигаретную пачку. Тут же ругается сквозь зубы - пустая. Он сминает её и бросает на пол, по соседству с использованным презервативом. Ёнгук чувствует тепло намджунова тела за спиной, но ему трудно повернуться и посмотреть на него. Как они теперь будут встречаться взглядами - он понятия не имеет. Всё это до ужаса похоже на текст какой-нибудь грустной песни, и Ёнгук ногой принимается выстукивать ритм, пришедший на ум - пока не спохватывается и не бредёт к выходу. Когда распахивается дверь, бит снова становится рвущим перепонки, а не приглушённым; слышны смех, и ругань, и чувствуется запах сигарет. Зелёно-сине-красная цветомузыка окрашивает темноту в свою дешёво-яркую гуашь, вырвавшись из плена дверных щелей. А потом Ёнгук уходит, хлопая дверью, и всё снова гаснет. И только Намджун на продавленном матрасе задыхается своей собственной ненаписанной песней.