Смятение

Уже две с половиной минуты Патрик Джейн стоял посреди огороженного полицейской лентой тротуара и нервничал. Лисбон опаздывала. Это доводило до испуга, до предынсультного состояния, до нервного срыва: президент мог опоздать на свою инаугурацию, но агент Лисбон на работу? Нонсенс. В голове был полный бардак и абсолютная разруха, слова не складывались в разумные мысли, а по черепной коробке бродили одинокие фалломорфизмы. За долгих 10 лет он был свидетелем опозданий Лисбон на работу лишь дважды: когда Тереза решила ознакомиться с достопримечательностями, расположенными в штанах Уолтера Мэшборна, (иногда Джейн жалел, что нельзя было скинуть весь его чванливый и безвкусный автопарк с той замечательной скалы), а второй раз — когда она молилась за него, Джейна, ее лучшего друга, тайной и очевидной любви, эгоистичного и гениального придурка, в католическом храме, а он, как полный идиот, полупьяный все полгода, что он ее не видел, полз на брюхе по полу от входа до ее скамейки, едва успев смыть с себя запах чертового секса с Лорелеей. Он слышал, как она тогда просила Бога дать ему, Патрику Джейну, счастья и ума. Или у Господа дел невпроворот, или заниматься мозгами Джейна даже он не рискнул. Как следствие — ума не прибавилось, и теперь уже три с половиной минуты гениальный консультант ФБР, известный истребитель серийных убийц, красовался посреди тротуара как абсолютный патентованный дурак и идиот. Что он там плел Лорелее в момент их знакомства? «Нет такого понятия — неправильно. Такие вещи просто случаются — одна мерзость за другой». Вот и случилось… Кушайте, г-н Джейн, блюдо приготовленное по вашему коронному рецепту: последствия сумасбродства, вызванные непомерным эгоизмом и самолюбованием. Все бы еще ничего, но совершенно непонятно, что со всем этим делать, и совершенно очевидно, что это его практически убивает. Если бы не его дурацкое гипертрофированное желание покрасоваться перед всем офисом, привлечь к себе ускользающее внимание Терезы, его внезапно нахлынувшее чувство жалости к одинокой и несчастной Сильвии, такой потерянной в своем горе, если бы не его вечная страсть быть самым умным не только в комнате, но и в здании, да и во всем квартале, он не привел бы Терезу в постель Пайка практически своими руками, и не стоял бы сейчас, изображая памятник собственной глупости, посреди многолюдной улицы с отчетливыми признаками микроцефалии на восхитительно растерянном лице и ломотой в яйцах. Опаздывающая Лисбон… Это было противоестественно, как секс с гориллой, или, например, с Ким Фишер. Хотя, дело вкуса. Вон как она ловко развела того придурка, малый был в боевой готовности мгновенно. Опоздай Джейн немного, они сломали бы казенную кровать… Наверное, надо было бы ненадолго задержаться, сбить спесь с нашей совратительницы, дать ей слегка расслабиться в надежных руках рецидивиста, да и отомстить за остров, оставив последнее слово за собой. А то как-то жалко гениальный Патрик Джейн выглядел на фоне великолепного островного пейзажа: вроде и готов, вроде и мужик, а как результат — нажрался и получил по морде. Хотя, положив руку на сердце, стоит признать, что лучше уж оставаться загадкой, недостижимым и непостижимым для всех, чем пытаться с хлоркой вымывать Дворец Памяти от ненужных и не слишком приятных воспоминаний, где она под ним, или он под ней, или… Тьфу, черт… Достаточно с него одной профессионалки. Черт, где же Лисбон? Ее жаркая ночка в объятиях Маркуса Пайка, туповатого агента из соседнего отдела, заставила вспомнить то, о чем мечталось забыть, и забыть обо всем и обо всех вокруг, кроме Терезы Лисбон… Здравый смысл, прихватив для компании его хваленые терпение и выдержку, покинул давно насиженное в организме место, и эта развеселая троица отправилась в неведомые дали, оставив хозяина бороться со смутой и смятением. Пайк, возможно, не так уж и плох, но при чем тут его Лисбон? Шустрым парнишкой оказался этот агент ФБР… А, вроде, ничего и не предвещало грядущих катаклизмов. Интересно, он в кровати менее туповат, чем в жизни? Говорят же, дуракам везет… Так, просто любопытно, он любитель классики и миссионерской позы, когда находясь уже глубоко в желанной, такой давно желанной и единственно родной женщине, можно обнимать ее всеми четырьмя конечностями, шептать в ухо непристойности, любоваться ее лицом, смотреть в глаза, пропадая в их зеленой глубине, и целовать, целовать, целовать… Или наш парень все-таки с фантазией? Не приведи Господи, если он демократ — 69, конечно, мило, но не для экспериментов с Лисбон! Хотя, доведись ему самому играть в эти игры, он вряд ли смог ей в чем-то отказать. Упс, вот и она… Сердце его, измученное ожиданием, подпрыгнуло и заныло, а на лице отчетливо проступили мука и счастье. Пришлось скрывать очевидную растерянность за дурацким тыканьем в часы, намекая, что все давно заждались, а, главное, он заждался, он чувствует себя одиноким и брошенным, практически растерянным и несчастным. И ему больно. Черт, как давно ему не было так больно, настолько больно…  — Привет, Джейн! И тебе не хворать, Лисбон… Надо же, какое бесстыдство, хотя бы смутилась для приличия…  — Как прошло твое свидание с агентом Пайком? Все хорошо? — почти точное попадание в тональность: лучший друг беспокоится о лучшем друге. Похоже, у его друга была веселая ночка, и эндорфины с гормонами до сих пор играют в футбол. Ого, вот и смущение подоспело. Глядя на то, как ее чудесная фарфоровая кожа принимает пунцовый окрас, Джейн дернулся, как от физической боли. «Идиот, ты еще спроси про техническую составляющую процесса и используемые позы… И какой фирмы презерватив предпочла влюбленная пара», — сам он явно предпочел бы с запахом клубники. Но тут, похоже, обошлось без варежки — девушка, скорее всего, на таблетках. Что там насчет поз? Страсть пробила все барьеры, сломала шлюзы. Легко догадаться, что девушка была сверху — она любит доминировать, да и столько лет держала себя на жесткой диете. Хммм… ммм… наверное, ее грудь в этом положении, при медленном, постепенно ускоряющемся движении тел так возбуждающе покачивается и просто притягивает руки, чтобы … - Да, все хорошо… — голос неестественно высокий, смущение выше разумной нормы, запах… О, этот запах счастливого секса, ее секса с другим… Она разочарована? Или стесняется? Ну, он мог бы дать ей несколько советов, подсказать несколько трюков… Непроходимый и неизлечимый идиот! Кажется, гениальный Патрик Джейн потерял весь свой разум и стал интеллектуально недоступным. Это он, черт подери, он должен был быть на месте Пайка, это его руки, губы, жадный ненасытный рот должен был сводить ее с ума, заставлять стонать, извиваться под ним, умолять, и, как финальный аккорд, кричать, хрипеть, повторять его имя снова и снова, его имя, черт побери, а не этого непонятно откуда прибившегося любителя блинчиков. Зато теперь он точно знает, как выглядит его посткоитальная, его свежепотраханная Лисбон… И, кажется, этому бесценному кадру, где она — просто вопиющее смущение, словно ее застали голой в офисе, или на задании, нет места в его Дворце Памяти. Это не его кино.  — Что тут у нас? — она так мило старается справиться с собой, просто нашкодившая школьница начальных классов, стащившая пирожок из буфета. «Маленькая моя, милая моя, родная моя… Я что-нибудь обязательно придумаю, я прямо сейчас начну придумывать, как героически преодолеть эти не менее героически созданные трудности. Только не бросай меня, только не отказывайся от меня, только не забывай меня… Я не смогу, я больше не смогу сидеть на том диване, погибая и умирая каждый раз, когда ты — совсем не важно с кем — главное, что не со мной… Я потерян без тебя, я не хочу без тебя, меня просто нет без тебя… Сказать бы тебе все это, милая, прошептать бы тебе все, что так мучает, так ведь от липкого страха все потерять слова застрянут в горле, да и не вышепчешь их, такие простые, когда несказанные, и такие сложные, когда с ними надо что-то делать…» — он вздохнул, еще раз бросив на Терезу странный взгляд, в котором так очевидно просматривались отчаяние и смута.  — Тут у нас труп, разумеется, — Джейн хмыкнул, издав свой неповторимый звук. Кажется, голос прозвучал с привычным градусом сарказма. Главное, чтобы она пока не заметила, что еще чуть-чуть, совсем немного, и у нас будет еще одно мертвое тело дохлого человека, украшенное привычной улыбкой, болтающее всякую чушь, захлебывающееся в собственном эгоизме и глупости. Драгоценный труп Патрика Джейна, которого накрыло любовью, как перекрестным огнем. Забавно, только вот этот юмор патологоанатома как-то уж слишком сильно похож на чистопородную правду.  — Твое чувство юмора — это не главный ужас. Ужас в том, что никогда не ясно: ты шутишь, или серьезен…  — Я серьезен, как никогда, Лисбон, — не утонуть бы в этих русалочьих глазах, в этой зелени затягивающих омутов, которые от темных теней, оставленных бессонной и, наверное, страстной ночью, кажутся еще огромней и загадочней, притягивают к себе, затягивают, не отпускают и смотрят с затаенной надеждой и глубоко спрятанной болью. Черт, он поймал себя на простой и абсолютно естественной мысли, что больше всего на свете он хочет прижать ее к себе и никогда больше не отпускать, что мечтает и через тридцать лет, будучи старой и совершенно бесполезной развалиной, быть с ней рядом и, если уж не доказывать делом, так хотя бы говорить, что он все еще ее любит, так сильно любит свою Лисбон, что его сводят с ума ее седые локоны, чудесные зеленые глаза и обворожительная улыбка… И как он счастлив, как ему повезло, что она с ним, что она рядом. «Я, наконец, так серьезен, милая, что самому страшно от всего, на что я способен, чтобы быть рядом. С тобой рядом. А пока ты такая близкая, но страшно далекая, недоступная, чужая. И надо как-то справляться с этой болью, и надо что-то с этим делать», — еще один вздох, немного самоконтроля и вперед, пора работать. Кажется, труп их уже заждался.