Бесконечное лето

Солнце стало холодное, бледно-голубое – и не греет. Пушистые белые шарики, ложась на плечи, кусают и умирают. Они похожи на птенцов высокой птицы, до того, как отрастить себе длиннющие лапы. Только они гораздо меньше и белые. Белое все. Земля белая, трава белая, деревья белые. Это его первая зима в странном мире, куда из знакомой родной лаборатории утащили призрачные руки. Кто мог подумать, что она наступит так скоро? Десять дней назад еще было тепло. Даже жарко. Непонятный какой-то природный феномен, объяснение которому… впрочем, здесь он вообще мало чему мог найти объяснение. Зиме была всего неделя от роду, но она уже вытягивала из него все силы. Холодные пальцы гнутся с трудом, раскапывая мерзлую землю в поисках побитого морозом корнеплода. Морковка. Печеная в золе, сладкая морковка. Вчера и позавчера он ел морковку. Никто не сказал ему, что нужно выращивать свои овощи. Никто не предупредил, не научил, что нужно вялить мясо и держать кроликов. Конечно, у него была палатка. И заготовка дров, и костер, и силки, и даже некое подобие головного убора, которое можно было, закрыв глаза, назвать меховой шапкой. В конце концов, он же был ученый, а не какой-нибудь безрукий идиот. Но ему все равно пришлось сняться с места и оставить кое-как обустроенную поляну после того, как два дня подряд силки оставались пустыми – и ни один кролик не пожелал стать его обедом. Наверное, зря он это сделал. Рядом с поляной паслись бифало. Ночью можно было пробраться между ними и греться до рассвета. Протягивая окоченевшие руки к костру, он вспоминал их запах, тепло, исходившее от них, и щурился на огонь. Здесь не хотелось спать. И он завидовал животным, мирно смежавшим веки во тьме ночи. Как им это удавалось? Как удавалось им сопеть и видеть сны, когда воздух вокруг, казалось, вопил об опасности? Только внутри своей палатки, закопавшись с головой в спальный мешок, набитый соломой и шерстью бифало, он способен был уснуть. Но не здесь. Не под открытым небом. Даже возле костра, едва ли не ногами залезая в тлеющие угли, он мог лишь дремать, каждую минуту вздрагивая от холода и ужаса – что, если пламя погаснет? Он замерзнет, окоченеет, превратится в ледяную статую, точную копию самого себя. Не говоря уже о том, что до смерти страшно было оказаться под открытым небом в темноте. Он не знал, почему это было страшно – и не хотел проверять. Очень умный мозг подсказывал ему, что это не та область, где стоит проводить эксперименты. Прошел еще день. Другой. Третий. И еще сколько-то дней. Он обнаружил себя медленно бредущим по пояс в снегу сквозь снежную пустыню. Перед глазами плясали серые тени и, ускользая от прямого взгляда, весело закручивались спиралями где-то на периферии сознания. Здесь не было даже морковки. Ни одной жалкой морковки. И он вспомнил, что уже много часов подряд не видел ни деревца, ни кустика. Каменистая пустошь. Не стоит ли повернуть назад? В лесу было теплее и снега меньше. Там ползали толстые мохнатые пауки, огромные и наверняка горячие изнутри. Он сладко поежился от воспоминаний. До сих пор ему ни разу не приходило в голову, что опасного паука можно убить и съесть. Он избегал их и обходил стороной. Но сейчас от холода так сводило конечности, а от голода – желудок, что он набросился бы на первую попавшуюся тварь в отчаянной попытке забрать ее жизнь и тем самым продлить свою. Наверное, это глупо. Он слишком слаб, чтобы победить. У него нет оружия, а руки и ноги почти не гнутся. Ночью он умрет, потому что в сугробах невозможно разложить костер. Черт возьми, как же обидно! Этот мир бурлил жизнью. В прудах плавали рыбы, в камышах по берегам квакали огромные жабы – да одной такой жабы хватило бы, чтобы насытиться на неделю вперед! – на землю садились пестрые птицы, по полям бегали вкусные кролики. Где они все сейчас? Почему вместо дичи вокруг вертятся только причудливые тени, словно нехотя развеиваясь в воздухе, когда он подходит ближе? Он слишком умен и честолюбив, чтобы умереть! Злость придала ему сил, он рванул вперед – и на закате услышал неуверенное треньканье пичужки. Подняв голову, он увидел мохнатые еловые ветки. Здесь было меньше снега, каменистая пустошь осталась позади. Он смог разложить костер и погреться. Утром от голода его шатало из стороны в сторону. Кружилась голова. В чудесной самодельной меховой шапке обнаружилась дырка с половину самой шапки. Он вздохнул, кое-как спрятал уши и сделал шаг. А потом понял, что следующий уже не сделает. Он с тоской посмотрел вперед и увидел впереди куст. Некрупный колючий кустарник, на котором еще оставались жухлые ягоды. Такие он ел до наступления зимы, но вокруг его поляны все кусты давно были обобраны. Даже странно, что птицы брезговали и оставили ягоды нетронутыми. Словно отвечая этим мыслям в еловых ветвях издевательски запела какая-то птица. Возможно, вчерашняя. Уилсон упал на колени и пополз к кусту. Он рвал ягоды, в кровь обдирая пальцы о колючки. Он поспешно кидал добычу в рот, стараясь набить полный, и с остервенением жевал иссушенные морозом темно-бордовые шарики. Горькие. Горькие. Горькие. Ягоды горчили, словно квинтэссенция всей этой проклятой голодной вымораживающей внутренности зимы. Израненные пальцы болели. Заурчал недовольный желудок, словно раздумывая, принимать ли поступившее сверху топливо. Уилсон вздрогнул. Усмехнулся, облизал пересохшие губы и без сил упал лицом в рыхлый, начинавший подтаивать сугроб. Гадкая пичужка надрывалась песней из еловых ветвей. Наступала весна.