Остаться

Это было неправильно. Нацу сидит, укутавшись в шерстяное одеяло со смешными мишками по диагонали, сидит почти неподвижно, и только время от времени поеживается, чувствуя, как холодит даже сквозь плотную ткань кафель, к которому он прислонился. Это было абсолютно неправильно. Он ведь даже не решился остаться – после прогулки на площади выученной за последнюю неделю дорогой направился к миловидному домику у кромки тихого канала. С улицы запрыгнул в открытое на одну створку окно, поправил мимоходом сползший с плеча светловолосой девушки ярко-рыжий, цвета его пламени, плед, и заперся в ванной. Там его точно никто не догадается искать. По крайней мере, до утра. Нацу тихонько выдыхает сквозь сжатые зубы и, чтобы не видеть на руках своих коротких царапин, прикрывает веки… Это произошло чересчур быстро, чтобы кто-то из них двоих успел осознать, что творит. Просто в какой-то миг бесноватый горизонт, пылающим хвостом жар-птицы расписывающий купол небосвода, схлопнулся и обернулся вокруг них суженным до одной мысли, одного действия, одного желания, миром. И в этот миг Нацу сорвался. С головой погрузился в глубокий омут обжигающих, крышесносных прикосновений ледяных неловких пальцев и опустился на самое его дно – туда, где не было ни звуков барабанящего по крыше ливня, ни едва слышного потрескивания пламени в огромном каменном камине. Лишь гибкое тело под собой, задыхающееся и стонущее – от боли и наслаждения, от безысходности и блаженства, от кажущегося целебным ядом безграничного ощущения счастья. Лишь беззвучное лихорадочное шевеление припухших от жестких поцелуев губ: «Люблю, люблю, люблю…». Лишь гулко бьющееся под ладонью чужое сердце. Это полное безумие. Нацу обхватывает голову ладонями, стискивает виски в глухом отчаянии. Он понимает, что всё шло к этому еще с того первого момента, как он встретил его. Именно тогда, на острове, стоило всего-навсего проследить мокрые дорожки слез, стекающих из черных глаз. И заныло, запротестовало где-то в груди, нет – в укромных, скрытых даже от себя закоулках души. Но не хватило времени обдумать – завертелась карусель из нешуточных, не на жизнь, а насмерть битв, когда необходимо было переступать через тревогу и слабость – на злость и удивление врагам. А потом внезапно в жизни образовалась пропасть – те семь лет, которые канули куда-то в пустоту, длившиеся для него всего ничего, пару тяжелых дней и один мимолетный сон. И несколько минут, понадобившиеся ему для того, чтобы проследить по захолустным улочкам Магнолии знакомый запах – резкий, хорошо уловимый аромат железа и полевых цветов… аромат страданий. Это оказалось неожиданно больно. Переступить через порог ветхой лачужки, поймать спокойный, чуть только отравленный горечью прошедших холодных зим, взор и понять одно – тебя ждали. Все триста шестьдесят пять дней каждого минувшего года, полных опостылевшего уже одиночества и лучей отнюдь не согревающего солнца. Заваривали безвкусный чай на старомодной громоздкой печке, сворачивались клубком в продавленном, изъеденном молью кресле и ждали. А в углу темной комнаты всё росла и росла стопка постепенно желтеющих газет… Куда исчезла та его уверенность? Теплые брызги из украдкой открытого крана летят на раскрасневшееся от воспоминаний лицо. Почему вернулись червячки сомнений, которые не вставали на пути у рук, бережно снимающих с податливого тела одежду? … под бесформенной бордовой туникой прячутся белесые паутинки застарелых шрамов – вот здесь, на два дюйма ниже правой ключицы и тут, на северо-запад от маленького пупка – прямо на животе, подрагивающем от неопытных ласк осторожных пальцев. И сразу напрашивается глупая, но упрямая мысль: если он очень сильно захочет, то может быть… А спустя миг разливается у уха тихий смех, похожий на шелест осенней листвы в кронах дикого леса, − так приятно щекочет кожу старательно зализывающий вековые раны горячий язык… Пусть неправильно, слишком быстро, и больно, но… это же не было ошибкой, верно? Нацу глядит в глаза своему побледневшему отражению и находит в них ответ. Убийца Драконов видит отголоски того счастья, что до краев переполнило его в тот момент, когда с ним поделились важной частицей и так разодранной в клочья души, когда ему вверили хрупкий невесомый ключ от сердца некоего черного мага. «Не уходи, дай мне всего один шанс. Ты обязательно вспомнишь… Обязательно, Нацу…» Стекло возмущенно звенит, когда парень соскакивает с низкого, с покоробившейся краской по краям, подоконника. Ориентироваться в обновленной Магнолии пока довольно сложно, но дюжину нужных поворотов даже не требуется вспоминать – они сами всплывают перед глазами. И какое же облегчение комком встает в горле, когда по возвращении Нацу обнаруживает, что за неполные два часа его отсутствия ничего в скудно обставленной темной комнате не изменилось. Всё также ворчливо полуночничает рыжеватое пламя в окружении березовых дров, и слышится равномерное дыхание под ворохом смятых простыней. На мгновение Убийца Драконов застывает нерешительно, но выбор уже сделан. Поэтому он подходит к возвышающимся до задымленного потолка бумажным колоннам, а затем, предусмотрительно распахнув окно, одним коротким чихом поджигает все, до последней, желтые газетенки. И огонь, подчиняясь его воле, не спешит перекинуться на деревянные стены. Это странно – сжигать собственные чувства без намека на грусть или жалость. Ведь сомнения и страхи это… тоже чувства? Нацу оборачивается, чувствуя на спине вопросительный взгляд, и встречается с колдовскими отблесками огня в агатовых глазах. Два единственно верных слова даются совершенно легко: - Я остаюсь. И радость в лучистой тонкой улыбке служит ему единственно возможным ответом.