Флешбэк

Они сидели в темном углу бара и крутили в руках по стакану виски. Они были вдвоем – как всегда вдвоем, но теперь рядом с ними не было остальных. Буквально несколько недель назад у них была полная группа, их было пятеро. Не без разногласий: ведь всякое бывало… Один раз истерика вокалиста выплеснулась за пределы разумного, он довел все до скандала, громко ушел, утащив с собой нескольких человек. Со дна их совместных многих лет поднялась такая муть, такая застарелая грязь, что казалось – не отмыться. Но они были вдвоем, и оба знали, что будут дальше идти вперед и делать свое дело, потому что не могут делать другого. Сейчас надо было найти вокалиста, барабанщика, гитариста. Эти люди, конечно, будут совсем другие, но все равно они должны стать кусочками пазла от известной всем картинки. Первой мыслью была вернуть Удалова. Он был самой очевидной кандидатурой: шел по дороге где-то рядом, всегда был на подхвате. Дубинин вызвонил его и для снятия напряжения назначил встречу в баре. Холстинин был задумчив. Он припомнил маленькую историю, которая дала сильные корни, обвившие их по рукам и ногам. Эти корни держали все, что зовется «Арией». Был маленький толчок, который дал бурный рост этому корневищу. Виталик бы не смог бы его назвать, а вот Володя помнил. Как раз с Максом была связана эта история, которую Дубинин давно отбросил и позабыл в гонке дней и годов. Однако, Холст с его страстью к самокопанию, анализу и прочему, совершавшемуся в его голове, не мог забыть ее. В этот момент в их угол влетел Макс, почти не повзрослевший внешне, но с чуть более напряженным взглядом. Они обнялись, похлопали друг друга по плечам. Удалов совсем не утратил свою мальчишескую прыть и мягкость. Виталик тут же налил Максу стаканчик и с места в карьер принялся рассказывать об их новом материале, между делом очень эмоционально упоминая о сбежавшем вокалисте. Холстинин на секунду выключился, и его унесли старые переживания. Он, удивленный, понял, что воспоминания о самом лучшем их времени — записи «Героя асфальта» — хранят едкую нотку, которую знает только он. Нотка была едка, потому что в ней была боль, которая оказалась очень сладкой. Парадокс? Сейчас все объясним. Для остальных эти нюансы прошли незамеченные, особенно для того героя асфальта, который стал для Холстинина центром событий и мыслей. В 1987 году в результате непрекращающихся трений с Векштейном гремевшая группа «Ария» начала скрипеть и разваливаться. В один прекрасный момент с Виктором Яковлевичем остались только упертый Холстинин и конформист Кипелов. Холст внутренне пометался в панике, боясь, что теряет группу, однако очень вовремя раздался спасительный звонок. Его старый приятель Дубинин уже разведал обстановку и звонил не просто так. — Вов, привет, это Дубинин. — Здорово! — Слушай, я тут говорил с Викштейном, что там у вас происходит? Говорит, разваливаетесь. — Да мы разбегаемся, вообще договориться не можем. — Слушай, Вов! Я вообще-то басист, если помнишь. Давай я попробую вместо Грановского. — Я тоже про тебя думал. А ты сможешь? — Давай попробуем. Я ж не говорю, что бери меня, всё! — Да попробуй. Надо встретиться, послушать, что ты там еще можешь. Холстинин усмехнулся. Дуб всегда появлялся в нужное время. Они были старыми друзьями. Могли не общаться какое-то время, однако, чувствовали, что идут рука об руку. При первой встрече Дуб что-то там сыграл, Холстинин немножко ужаснулся, так как «вместо Грановского» это не годилось. У Дуба была пара недель для подготовки, и он засел дома с одолженным басом и фонограммами. Он все-таки прошел отбор в «строгой» комиссии из Викштейна, Холстинина и Кипелова. И попал в «Арию». Холст почувствовал, что всё потихоньку начинает выравниваться. Какими-то рокерскими путями к ним пришла сладкая парочка – Маврин с Удаловым. Серега был настоящий рыжий бес, а Макс с виду был даже не бесенок, а котенок. Ему было около двадцати, он был совсем мальчишка, нежный, с пухлыми щеками и умопомрачительными губами. Очень свежий и дерзкий. Он шарахнул по барабанам, и они оценили его мощь, кошачью грацию и энергию. Но энергия была у него неуёмная во всех смыслах, не только музыкально-творческом. При любой возможности этот котенок соблазнял Маврина, и Сергей не мог ему отказать ни в близости, ни в других совместных приключениях. Поклонниц у Максима было полно, его радостно опекали, подкармливали. Не брезговал он и поклонниками, но тут был очень осторожен, старался не выносить сор из избы. Сладить с этим мальчиком иногда было непросто. Он изводил группу и директора опозданиями, у него и Маврина это превратилось ежеконцертное хобби — появляться за кулисами за несколько минут до начала. Непосредственно за установкой он был яростным и качественным барабанщиком. Они много времени проводили с Дубининым, ведь ритм-секция должна быть сыгранной. К тому моменту Виталик был в разводе, ничто не мешало ему всё время проводить с группой. Он много сочинял и тащил в «Арию» кучу нового материала. Однажды Холст нагрянул на базу в совсем неподходящее время. Макс с Виталиком должны были репетировать, Холст потянул на себя тяжелую дверь и застыл. Макс требовательно прижимал Виталика к стенке, напористо целуя. Холстинин хмыкнул, те двое оглянулись на него. Дуб смущенно отвернулся, а Макс нагло улыбнулся и еще раз напоказ смачно поцеловал Дубинина. Володя чуть не взвыл и захлопнул дверь. Холстинин не очень понимал себя, но его определенно бесило превышение рабочих отношений в группе. Точнее превышение их по отношению к Дубинину. Точнее его просто не устраивала мысль о том, что у Дуба заведутся какие-то отношения с мужиком. Он с ужасом понял, что всегда поддерживал и даже одобрял Виталькино свободное общение с радостными барышнями-фанатками, лишь бы тот не ввязался в грязные происки Макса и Сергея. Что же происходило? Он пока не понимал. Больше он вдвоем он Виталика с Максом не заставал и чуть подуспокоился. Видимо, басист отшил слишком резвого барабанщика. Они много ездили, так много, что города слились в одно алкопутешествие, главное — успеть закинуть на плечо ремень гитары и выскочить на сцену. Там отработанные движения не дадут пропасть. Кипелов поет, скачет и гремит цепями, Маврик трясет огненным хаером, Макс стучит, Дуб прыгает как мячик – то там, то тут. Зрители беснуются. Все в порядке. В любом состоянии на сцене Холстинин следил за происходящим и главное – за передвижениями басиста. «Черт, что этот Дуб тебе покою не дает? Ты что, влюбился в него, придурок?» Такими мыслями он пытался усмирить свое повышенное внимание к Виталику. Один концерт был особенно тяжел, Холст пребывал в практически механическом состоянии. Он повторял свою мантру, и в этот момент Дуб поймал его взгляд и лучезарно, так тепло улыбнулся, и Холстинина как по голове огрели. Он понял, что пропал. В каком-то очередном занюханном городишке, в неопрятной гостинице Холст пытался спать, когда ввалился пьяный Дуб, улыбнулся ему во всю свою челюсть, побросал шмотки на пол и свернулся клубком на своей кровати. Владимира охватило волнение. Не сдержав порыва, он подошел, отвел Виталькины кудри и нежно поцеловал его в шею сзади. Затем, не сдержавшись, чмокнул между худых лопаток. И тут же сбежал на свою кровать и уселся, поджав ноги. Он вдруг с ужасом понял, что Виталик еще не спал. Тот повернулся: — Это что такое было? — Что именно? – тихим голосом переспросил Холст, опустив глаза. — Вов, черт, вот это! – почти проорал Дубинин, провел по своей шее. Холст замер как ящерица. Выдохнул, бросил мимолетный взгляд на ошарашенного Виталика. Опустил взгляд еще ниже. — Дубинин, я в тебя влюбился. То есть люблю. Очень. – Это было произнесено абсолютно ровным голосом. Сердце Дубинина ухнуло, замерло на мгновение, затем застучало очень торжественно и так громко, что он оглянулся — кто бы еще не услышал. — Ты так спокойно об этом говоришь? — А как мне говорить? Я вот тебя нашел. Люблю. Чего мне орать-то? Они помолчали. Холст собрался с духом и произнес: — А ты? Дубинин прислушался к себе. Сказанное и сделанное Вовкой ни в какой мере не вызвало ни отторжения, ни неприязни. Немного удивления и какая-то гордость. Сам Холст в тебя влюбился! Он мало задумывался об отношениям с мужчинами, он вроде всегда был бабником, и женщины вешались на него. Поползновения Макса он серьезно не рассматривал и только усмехался его и Мавринским похождениям. Он посмотрел на Владимира. Красивый, холодный, сдержанный, с виду – чистый вампир. В глазах – огонь, вопрос и боль. Боль? Откуда? Он вдруг понял его, и в сердце загорелась большая благодарность за высказанные чувства. — Я пока не знаю, Вов. С ходу же не ответишь, — Дуб сверкающе улыбнулся. Обворожительно, как умеет только он. — Хочешь узнать, что ты чувствуешь? – с нежной улыбкой спросил Владимир. Какой же, оказывается, Холст красивый, когда улыбается. — Хочу… — шепчет Виталик и первый очень осторожно целует друга. Все вокруг замерло… и поплыло. Холстинин втягивал его на свою орбиту, на какие-то свои высоты, распахнул дверь в своей загадочный мир. Дубинин наконец понял, почему он так стремился быть в группе с ним. Потому что им просто надо быть рядом. На потертом гостиничном покрывале в каком-то далеком городке ковалась дружба и любовь, ковалось металлическое сердце «Арии». Теперь никакой Макс не был опасен. Но, когда он хлопнул дверью и ушел, Холстинин все-таки испытал облегчение. И когда в группу пришел увалень Манякин, Холст успокоился хотя бы относительно ударника. Конечно, впереди было много разочарований, почти расставаний и снова встреч, уходов, изматывающих туров, споров и бесконечных риффов. Холст, пронесшийся за секунду более чем по семнадцати годам их жизни, посмотрел на Максима, поднял бокал, они чокнулись и выпили.