Жажда

Целым указательным пальцем правой руки Майлс отправляет новую батарейку в гнездо видеокамеры, искренне надеясь, что та не разряжена. Нажать на кнопку. Камера работает? Отлично! И репортер снимает криво намалеванное на стене чем-то жирным и красным послание, рядом с которым уныло топчется очередной псих. Чистую кровь «художник», похоже, уже израсходовал, и потому пустил в ход богатые кровеносными сосудами кишки: отсюда и жирные пятна на некогда белой штукатурке. Может, конечно, они появились тут задолго до надписи, кто знает… Но так думать не интересно. Эти мысли не вызывают щемяще-сладкого чувства ужаса где-то за пазухой, не заставляют собственные внутренние органы связываться в дрожащий узелок. А ведь именно за этим он сюда и пришел. Да-да, и не нужно так удивляться. Всем известно, что дети от десяти и до шестнадцати лет страсть как любят лазить по всякого рода заброшенным зданиям, будь то полурассохшийся сарай или недостроенный торговый центр, и выдумывать сами себе жуткие истории про кровожадных маньяков, поджидающих их за каждым углом. Они сочиняют по-детски наивные, но такие манящие их ужасы, уверяются в них, и в момент, когда с крыши сарая под собственным весом падает шапка снега — или из свитого на свае недостроенного торгового центра гнезда выпархивает вспугнутая голосами птица — с визгом и искренним испугом бросаются врассыпную, чтобы после встретиться уже снаружи и с выпученными глазами делиться впечатлениями о том, что же это было. Всем известно, что чаще всего это стайка мальчиков, у которых либо каникулы, либо родители не нашли им более подходящего занятия, чем шляться по заброшенным домам. Девочки редко занимаются подобным — по природе своей они более пугливы, более рассудительны и в принципе предпочитают играть в одиночестве. Всем известно, что мужчины — по сути своей те же мальчики, с возрастом просто сменившие калибр своих игрушек и размах самой игры. В случае же Майлса Апшера игра приобрела такой оборот, что уже не он в нее играл, а она — в него. Однако и «круг друзей» самого игрока был намного, намного шире, чем при подвальной беготне от невидимых призраков детства. С маниакальной настойчивостью снимая каждый засохший на полу мазок крови, каждый оторванный палец — даже свои собственные — каждого «овоща» и синюшный труп, в глубинах сознания репортер предвкушал тот момент, когда поделится отснятым материалом — эмоциями, паникой, разрывающей легкие изнутри, неконтролируемым страхом — со своими «друзьями». Своими будущими зрителями, своей аудиторией. Выросшие мальчики и большие девочки, некоторые из которых все же весьма охочи до ужасных мерзостей, будут кривить лица, пучить глаза, охать и вскрикивать, и в изломанном восторге ждать, жаждать еще больше кровавых ужасов! Кровавых и скабрезных ужасов, которые он им, несомненно, даст. Это потаенное желание липкого, интимного страха, сползающего соленой каплей от взмокшей шеи вдоль спины в самые трусы, есть практически в каждом из нас. Иначе зачем мы с детства ищем его, смакуем, отталкиваем — но затем вновь прижимаем к дрожащей груди, словно родного сына? Смертельно опасные аттракционы, прыжки с парашютом, охота на хищных зверей и покорение обледенелых вершин. Для кого-то — даже просто выход из дома, обманчиво-прочных кирпичных или бетонных стен. Лишь на пике испуга, на моменте, когда будоражащий, отрезвляющий уколом адреналина страх почти переходит в ужас, мы чувствуем себя по-настоящему живыми… …В лечебнице для душевнобольных «Маунт Мэссив» Майлс Апшер ощутил себя живым, как никогда; все прошлые, даже весьма опасные места репортажей, показались ему площадками для детских игр. Лишь здесь он ощутил, как живет каждая клеточка его тела: как молекулы кислорода с сумасшедшей скоростью бурлят в артериях, как тянутся тончайшие стенки бронхиол под напором протухшего из-за трупных миазм воздуха, как скрипят от перенагрузки миоциты в усталых мышечных волокнах. Как размеренно и быстро, как бесстрастно работает его сердце… и как бесконтрольно упивается ужасом сходящий с ума мозг. В самом деле, он давно уже мог бы выбраться отсюда. Нужно было только захотеть. Выхватить пистолет из кобуры одного из уже посиневших трупов полицейских, загнивающих в холле — уверен, почти у каждого из них есть табельное оружие — разрядить обойму в дверной замок, вынести окно вместе с решеткой обломком трубы или арматуры и бежать, бежать прочь без оглядки, оставляя позади и сводящий с ума животный страх, и неразрешенные загадки Вальридера… В конце концов, если бы боль и отчаяние подвели к той незримой черте, когда уже кажется, что в качестве орудия освобождения можно использовать даже собственную голову, он мог бы навсегда заглушить щекочущую эмоцию ужаса в своей издерганной, защипанной душе. Прыжок с парапета третьего этажа на прутья решетки или грубый булыжник, добровольная встреча с напоминающими австралопитеков парнями из блока «В», скальпель доктора Трагера… Но для Майлса это было не интересно, совершенно не заманчиво. Когда с каждым шагом, за каждым новым поворотом тебе открываются все новые и новые лики ужаса и мерзости, когда разум не в силах принять, когда искалеченные руки дрожат уже не от холода и перманентного испуга, а от предвкушения, а подкрадывающееся сумасшествие перекрывается болезненно-наркотическим желанием увидеть нечто, что будет еще гаже, еще хуже, еще пакостливее, чем все увиденное ранее — у тебя нет уже ни способности, ни охоты думать о том, как выбраться из этой засасывающей трясины. Всем твоим существом правит лишь неутолимая, поднимающаяся из самых глубин жажда. Жажда страха.