По-волчьи жить

Один и тот же сон мне повторяться стал. Мне снится, будто я от поезда отстал, Один в пути зимой на станции сошел, А скорый поезд мой пошел, пошел, пошел. И я хочу за ним бежать и не могу. И чувствую, сквозь сон, что все-таки бегу. Левитанский Блас снова рядом. Мы едем в старинном поезде, наподобие тех роскошных паровозов, которые я недавно видела в каком-то фильме о войне. Мы сидим в одном купе — друг напротив друга и молча смотрим друг другу в глаза. Он почему-то одет в длинное старомодное пальто, и его шею обвивает изящный вязаный шарф. Я оглядываю себя на всякий случай — но на мне как обычно лишь форменная водолазка и короткая школьная юбка. Бросив взгляд в окно, понимаю, что одета не по погоде, — за окном бушует самая настоящая вьюга. Такой я не видела даже в Барилоче: ветер поднимает целые вихри, и его завывание слышно даже через толстое стекло. Снег бьется в окно, снова ложится на землю, и в этом бесконечном круговороте я не могу разглядеть за окном ни домов, ни деревьев, пролетающих мимо. Кажется, будто поезд движется сквозь какой-то белоснежный воздушный тоннель, и под его колесами нет ни рельс, ни земли. Я снова обращаю взгляд на Бласа. Он дремлет — или притворяется, что спит, прикрыв глаза и откинув голову назад. Снова лицо его кажется мне умиротворенным и тихим: я уже видела его таким, когда он лежал в коме. Теперь он сидит рядом, напротив, живой и невредимый — только заснул или притворяется спящим. Я приподнимаюсь со скамьи и, приблизив лицо к нему, прислушиваюсь. Дыхание ровное, длинные ресницы трепещут от движений зрачков, которые ходят под веками. Я читала, что так бывает, когда человек видит сны, и это убеждает меня, что он действительно заснул. Внезапно паровоз резко останавливается, и где-то в тамбуре слышится скрежет открывающейся двери. Я с любопытством высовываю нос из купе и, не обнаружив никого в коридоре, прохожу в тамбур. Проводник, открывший дверь, видимо, удалился, и теперь тамбур пуст — лишь из проема тянет свежим приятным холодком. Закусив губу, выглядываю из поезда. Внизу сугроб, и он кажется вполне реальным и земным. Вокруг простираются бескрайние снежные поля и покатые пушистые холмы. До смерти хочется глотнуть свежего воздуха и ощутить под ногами леденящий холод. Я всю жизнь прожила в Аргентине, лишь изредка выбираясь с колледжем на экскурсии, так что мне снег кажется таким же чудом, как, должно быть, апельсины жителям какой-нибудь Аляски. Нерешительно оглянувшись на купе, в котором оставляю Бласа, я спрыгиваю с поезда и осматриваюсь. Стоянка наверняка продлится минут десять, а за это время я успею изучить это странное место. Двинувшись вперед, погружаюсь в сугроб по колено и тут же ощущаю, как захватывает дыхание от холода. Я иду все дальше и дальше, мне кажется, что за следующим сугробом покажется, наконец, станция или вокзал — я пойму, какое место мы проезжаем, и со спокойной душой вернусь обратно в купе. Но за сугробом вырастает новый сугроб, а станции по-прежнему не видно — и, оглянувшись, я уже едва могу различить поезд сквозь белую стену снежинок, поднимаемых ветром. Внезапно на душе становится тревожно. Я совсем потеряла счет времени, и вдруг мозг пронзает страшная мысль, что поезд уедет без меня. Я бросаюсь обратно, но с каждым шагом поезд только удаляется. Я припускаю бегом, надрывая легкие, и вдруг понимаю, что потеряла поезд из виду. Испуганно вскрикнув, я тут же устремляюсь вперед и внезапно снова вижу впереди очертания поезда. Контуры странно движутся, и меня прошибает холодный пот: я понимаю, что опоздала. Поезд отъезжает, и я уже не успеваю нагнать его. В том поезде я оставила Бласа. Он спит в купе, и мы никогда не увидимся, потому что я понятия не имею, куда этот поезд направляется, а Блас так и не узнает, на какой станции я сошла. Все же я продолжаю упрямо бежать вперед до тех пор, пока не приближаюсь к рельсам, тяжело дыша. Я провожаю неверящим взглядом хвост поезда, исчезающий вдали, и глотаю слезы. Он уехал. Он снова уехал, и я снова его упустила. Внезапно позади я слышу осторожный кашель. Резко оборачиваюсь — и вижу Бласа. Он стоит и улыбается мне в своей язвительной манере, а я чувствую, как все мое существо наполняет бешеный восторг. — Блас! — кричу я сквозь слезы и бросаюсь ему на шею. Он обнимает меня в ответ и смеется вместе со мной. — Ты проснулся, ты заметил, что меня нет… — щебечу я и вдруг просыпаюсь от звука собственного голоса. Приподнимаюсь на локтях, привычно проверяю, никого ли не разбудила. Вдруг понимаю, что светлое чувство, которое всегда испарялось раньше, стоило мне проснуться, никуда не ушло и продолжает наполнять меня или, точнее, наоборот, освобождает. Блас остался здесь, на станции, и ждет, пока я добегу до него и пойму, что он сошел с поезда. Он никуда не уехал. Он рядом. Он проснулся. *** — Хорошо, значит, ты все-таки приняла решение пойти к нему на квартиру, — рассуждала Марисса на следующий день. После ланча мы спрятались в спальне, чтобы прогулять математику и еще раз обсудить положение дел. — Да, — кивнула я. — Там остались его вещи — может, найдем что-то, что наведет нас на его преследователей. — Ты готова? — неуверенно посмотрела на меня Марисса. — Не знаю, — честно призналась я. — Но у меня нет выбора. Я пойду на все, чтобы подтвердить или опровергнуть свою теорию. — Так может, сперва попробуем опровергнуть? — задумчиво произнесла Марисса. — Ты опять за свое? — вскинулась я. — Если не веришь, иди к Луне и Лауре, а мне дай делом заняться! — Лухи, спокойно, — замахала руками Марисса. — Я допускаю, что Блас жив. Но не факт, что именно о нем говорила уборщица. Прежде чем начать искать иголку в стоге сена, надо хотя бы убедиться, что имя Пабло Диас ненастоящее. Я выясню его адрес в регистратуре и посмотрю, кто в домике живет, — задорно улыбнулась она. — Марисса, ты зря проездишь! — с досадой откликнулась я. — Нет никакого Пабло Диаса! Лучше поскорее заняться квартирой Бласа!  — На квартиру в любом случае сходим, — кивнула Марисса. — Давно пора выяснить, кто твой новый опекун, — Блас мог оставить там какие-то документы. Ты проверяла почту, кстати? Он не писал гневных писем по поводу твоего обращения в прокуратуру? Я отрицательно покачала головой. — Нет, к счастью, — вскинула на нее виноватый взгляд. — Надеюсь, то мое письмо потерялось. Мне сейчас только проблем с новым опекуном не хватает. — Да уж, — хмыкнула Марисса. — В больницу я съезжу сама на буднях — мама подпишет прошение на выход. А на квартиру мы можем отправиться вместе на выходных. — Я не дотерплю, — призналась я. — К тому же, как представлю себе, что они схватили его… Каждая минута на счету. Марисса с сомнением покачала головой. — Ты знаешь мое мнение. Все с ним нормально. Он просто забыл сообщить тебе, что выжил в той аварии. Я покачала головой. — Марисса, ты не понимаешь. Я знаю Бласа. Он никогда бы не оставил меня на произвол судьбы. Он столько лет присматривал за мной! Марисса издала неприлично громкий звук. — Да, присматривал, — продолжала я как ни в чем не бывало. — Зачем, по-твоему, владельцу крупного предприятия устраиваться в колледж охранником и терпеть выходки подростков? Зачем ему унижаться перед Дуноффом и держаться за эту работу? — Да он кровосос, мы давно это выяснили, — перебила Марисса. — Ему нравится упиваться своей властью. — Он мог спокойно упиваться своей властью у себя в компании. Но он зачем-то пришел в колледж, и не на место директора, а на место обычного охранника. — Еще не хватало на место директора, — фыркнула Марисса. — Не меняй тему, Марисса. Я об этом думала очень много. Блас пришел в колледж ради меня и велел Хосе присматривать за мной после своего отъезда. Он бы не бросил меня намеренно — теперь я знаю. Вспомни, сколько неприятностей у меня было до появления нового опекуна. Меня могли упечь в колонию — он бы не допустил этого. — А он и не допустил, — легко согласилась Марисса. — Заблаговременно сдал тебя новому опекуну. — Нет, — качнула я головой. — Он бы вернулся. Я чувствую, понимаешь, — ткнула себя в грудь на уровне сердца. — Он бы не смог меня оставить. Что-то произошло. Марисса смерила меня пытливым взглядом, но промолчала. В спальню ворвалась Луна, но заметив нас с Мариссой, замерла в дверях. — Луна, а мы тут обсуждаем мою безумную теорию, — едко пояснила я. — Думаю, тебе будет неинтересно. Держись подальше от психопатки, вдруг она буйная? Я почти физически ощутила на себе осуждающий взгляд Мариссы. Луна бросила на меня грустный взгляд, взяла со стола тетрадь и снова вышла из комнаты. Что ж, мне было почти стыдно, но с предателями так и нужно. Еще один почти забытый закон улицы. — Давай мы не будем это обсуждать? — предотвратила я нравоучения Мариссы. — Пока и с тобой не поссорились. Марисса смолкла на полуслове и, чуть помедлив, согласно кивнула. — Но знай, что я не одобряю тебя, — не выдержала она. Слава Богу — это же Марисса. Она никогда не изменяет себе. Я не обижалась, потому что те, кто не изменяет себе, не изменят и тебе. — Ладно, мне пора, — я решительно поднялась на ноги. — Урок уже закончился. — В спортзал? — без слов поняла Марисса. — Ты уточнила у Тореса расписание? — А что толку уточнять, Марисса? — вздохнула я. — Каждый день после уроков — и до упаду. Ты что, Тореса не знаешь? — Жесткий график, — присвистнула Марисса. — Когда же мы с тобой на квартиру отправимся? Миранда будет следить за тобой. — Придется съездить во время уроков, — развела руками я. — В первой половине дня Миранда сам преподает — не сможет за мной уследить. А вот если я не вернусь к началу тренировок с Торесом, он мне устроит сладкую жизнь. — Тогда лучше я одна съезжу после занятий, — решила Марисса. — Это слишком рискованно… — Нет, — решительно перебила я ее. — Шутишь, Марисса? А вдруг там засада? — Какая засада? — поморщилась Марисса. — Вдруг кто-то поджидает Бласа? Я буду готовиться к олимпиаде, а ты пока будешь рисковать своей шкурой? Ну уж нет. Поедем вместе и завтра же! — Нет, давай переждем хотя бы пару дней, — мягко остановила меня Марисса. — Миранда поймет, что ты его слушаешься, и ослабит вожжи. Так безопаснее. — Но мы не можем столько ждать! — возмутилась я. — Нельзя терять время! — Ты потеряешь гораздо больше времени, если Миранда узнает, что ты сбегала из колледжа, и снова запрет тебя здесь, — парировала Марисса. — Блас потерпит. Полгода терпел, несколько дней ничего не изменят. — Марисса, как ты можешь такое говорить? — возмутилась я. — У меня появилась крохотная надежда, что Блас не умер, и ты думаешь, что я способна в таком состоянии выжидать? Я не знаю, как этот день переживу! Марисса задумалась на мгновение. Наконец, она кивнула. — Ладно, — решила она, — пойдем завтра. Сходить с тобой на тренировку? — неожиданно предложила она. — А Пабло? — с сомнением покосилась на нее я. Конечно, мне безумно хотелось, чтобы кто-то составил мне компанию, но я знала, что Пабло обижается, когда Марисса уделяет ему мало времени. Марисса чуть помедлила, затем отмахнулась. — А что Пабло? Пабло нашел себе занятие — ушел куда-то с Томасом. Так что я имею полное право записаться в группу поддержки! Имею ведь? Она подмигнула мне. Я засмеялась. Впервые за много месяцев я засмеялась по-настоящему. *** У нас новый учитель физкультуры. Какая-то проклятая должность: ни один учитель не продержался на ней дольше семестра. Последним был Блас. Я усмехнулась, вспомнив, как он делал из мальчишек чемпионов по регби. Что ни говори, а ребята тогда действительно выиграли чемпионат года. Правда, уже без тренера. В этом году учителя прислали из департамента образования: это был старый, но крепкий испанец, который заставлял делать двадцать отжиманий каждого, кто на секунду отвлечется от выполнения упражнений. На этот раз мне пришлось столкнуться с ним один на один, и он, кажется, не собирался проявлять милосердие. «Пятьдесят, пятьдесят один, пятьдесят два — держи спину ровно, Линарес — пятьдесят пять…» — вспоминала я Бласа, из последних сил выполняя упражнения на пресс. В те минуты я ненавидела его, но сейчас, когда поняла, почему он всегда выбирал девочкой для битья именно меня, на сердце становилось тепло. Он хорошо знал меня, Блас. Знал, что я азартна, знал, что я способна развиваться только если разозлить меня, взять на «слабо». Блас бывал очень строг со мной, но теперь мне не хватало его внимания. Я бы сделала двести отжиманий без передышки, если бы только он прямо сейчас возник на месте старого мексиканца и наказал ни за что. — Линарес, — в ту же секунду послышался голос с хрипотцой, и я вздрогнула от неожиданности. Это, конечно, не Блас, а старый мексиканец. Настала очередь прыжков через козла. Физкультурный зал и футбольное поле — единственные места, где я чувствовала себя уверенно. Учеба никогда не вызывала во мне особого интереса, но спорт я любила. Когда-то я занималась каждый день, и девочки вечно подшучивали надо мной, потому что я никогда не могла усидеть на месте: минута без движения казалась мне бессмысленной тратой времени, и я то и дело брала в руки гирю или начинала качать пресс. В последнее время я оставила тренировки и в свободное от учебы время все чаще лежала, прижав к себе любимого мишку Мариссы, которым когда-то швыряла в Бласа или сидела в одной из ниш коридора, пытаясь скрыться от любопытных глаз. Но хотя я несколько утратила спортивную форму, многие упражнения по-прежнему давались мне с легкостью, а прыжки через козла и вовсе моя визитная карточка — когда-то я даже пыталась научить прыгать Фели. Медленно я подошла к линии старта и оглянулась на Мариссу. Та сочувственно мне улыбнулась и подбодрила, вскинув большой палец вверх. Я рассеянно улыбнулась в ответ и в спокойном ожидании посмотрела на тренера. «Пятьдесят один, пятьдесят два — держи спину ровно, Линарес, — пятьдесят три, пятьдесят четыре». Тренер дал команду — и я разбежалась. Почти сразу приблизилась к козлу, вот он уже под самым носом: упор на руки — прыжок — приземлиться на ноги. На ноги не получилось. В последнюю минуту что-то пошло не так, и руки соскользнули с гладкой кожи — я полетела вниз головой и не успела сгруппироваться. Когда сообразила, что произошло, надо мной уже склонялись встревоженные тренер и Марисса. — Лухи, ты в порядке? — теребила она меня, а я молчала, потому что вопрос был не из легких. С одной стороны, все вроде бы в полном порядке, а с другой — странные круги перед глазами все-таки беспокоили. — Я в порядке, Марисса, в полном порядке, — вяло отвечала я, пытаясь сфокусировать взгляд на ком-то одном. Меня отвели в медпункт, где заключили, что у меня легкое сотрясение. Марисса стояла в дверях и смотрела на меня как-то странно: сощурившись, словно что-то для себя решая. Поход на квартиру все-таки пришлось отсрочить — следующие несколько дней я провела в постели по настоятельному совету врача, о чем тут же разведал мой опекун и прислал мне букет цветов с пожеланием скорейшего выздоровления. Карточка была стандартной, и пожелание было напечатано, а не написано от руки, так что открытка тут же отправилась на помойку, а за ней и букет. Марисса разозлилась, что я так поступила, вытащила из урны букет и демонстративно поставила в вазу у себя на тумбочке. Я махнула рукой и не стала просить ее снова выбросить цветы, но фрукты, которые прислал опекун, попросила убрать подальше. Они воскрешали в памяти смутные воспоминания из детства, и мне не хотелось, чтобы к ним примешивались мысли о моем псевдоопекуне. *** Мне было лет двенадцать или одиннадцать — точно уже не помню. Я еще воспитывалась в детском доме, и кто-то из наших неудачно подшутил над старым сторожем, так что того даже пришлось отправить в больницу. В детском доме все были далеко не паиньки, и я в том числе. Правда, в общих шалостях я не участвовала — все знали, что начальство детдома неизвестно почему относится ко мне особенным образом, и мне не доверяли. Все, кроме мальчишек, с которыми я дружила, — те знали, что я не стукачка. Однако я и сама частенько нарушала покой непрестанными стычками с обидчицами или даже обидчиками, которые решались отпускать шуточки в мою сторону. К тому времени я уже была достаточно рослой и физически подготовленной, чтобы дать отпор, поэтому со мной решались связываться все реже. Однако после того случая со сторожем в большом зале собрали всех. Директриса была в отпуске, и ее замещал какой-то старый чурбан из школы для трудных подростков, который ничего не смыслил в педагогике, но зато отлично разбирался в военной дисциплине. Он приказал виновному выйти вперед, а когда ничего подобного не произошло, потребовал выдать имя. Несмотря на то, что меня частенько доставали в приюте и не принимали в свою компанию, я не могу не признать, что у нас были не худшие ребята. Я слышала от мальчишек, что в других детских домах ребята боятся своей тени и сдают друг друга за пол песо. У нас таких считали предателями и в конце концов выкуривали из детдома. Никто не выдал виновника. Тогда этот дубина решил применить свои привычные методы: он заявил, что раз виновного нет, наказан будет каждый, и каждый из нас должен просидеть в карцере шесть часов, пока виновный все-таки не объявится. Представляю его разочарование, когда выяснилось, что карцера у нас нет, а есть лишь кладовая, в которой запирали иногда шалунов на пару часов. Но я слышала, что в других детских домах были настоящие тюрьмы в подвалах, в них было холодно и влажно, и там водились крысы. Когда-то во время одной из стычек Блас упомянул о подобной «волчьей яме» — и я даже не сразу поняла, о чем речь, лишь удивилась, что ему так хорошо известны детдомовские реалии. Не обнаружив карцера, новый заместитель воспользовался подвалом, и тогда я впервые задумалась о том, чтобы принять какие-то меры. Я не боялась за себя, но когда увидела, что в подвал тащат одного из малышей, с которыми я часто возилась, пробралась в кабинет директора, выкрала ключ и выпустила ребенка. Конечно, мозгов на тот момент у меня было немного: надо полагать, обнаружив пропажу пленника, заместитель решил бы, что тот сбежал сам, и наказал бы еще жестче. Но к счастью или к несчастью, меня поймали на месте преступления и засадили в подвал на двенадцать часов — за себя и за малыша; и назначили неделю исправительных работ (назначили бы больше, если бы не скорое возвращение директрисы из отпуска). Меня бы ждали чудные часы чистки унитазов или мойки горшков за малышами и прочие удовольствия, до которых Блас в свое время при всей своей изобретательности так и не додумался, если бы я не слегла с воспалением легких после полусуток, проведенных в холодном подвале. Если бы такое произошло здесь, в «Элитном пути», сюда бы тут же набежала свора социальных работников и завела уголовное дело. В приюте подобное случается сплошь и рядом и если сажать каждого жестокого воспитателя, окажется, что там и вовсе работать некому. Я была маленькой и не понимала всей этой системы, но уже тогда знала: никто за меня не заступится. Первые дни я проводила в больничном крыле в полном одиночестве, за исключением редкого появления малышей, с которыми я водилась. Однако неделя прошла: вернулась директриса, и приютские дети вздохнули с облегчением. Она лично приходила навестить меня, но я только разозлилась, потому что знала, что ребята засмеют меня, когда узнают, что Линарес снова получила особый почет от директрисы. Она долго расспрашивала меня о том, что произошло, но я отмалчивалась, и она ушла ни с чем. Мне было лет одиннадцать или двенадцать, и я понятия не имела, что у меня есть опекун. Я не удивлялась, что мне приходят подарки на день рождения и что после возвращения директрисы, на моем прикроватном столике на все время болезни поселилась огромная ваза с фруктами, которые я втихаря раздавала малышам, приходившим навестить меня. Я думала, это все подачки директрисы, которая неизвестно почему вдруг прониклась ко мне беспричинной симпатией. Поэтому когда по приюту прошел слух, что заместителя лишили права преподавания и посадили за решетку, я лишь порадовалась, что чурбан получил по заслугам, и никак не связала это с собой. Не придала я значения и тому, что два или три года спустя почти сразу после того как меня едва не изнасиловали двое мальчишек, поймав ночью в коридоре, — я получила грант за спортивные достижения, и меня перевели в лучший колледж страны. Даже после того как директор Дунофф впервые вытащил из тумбочки ноутбук и водрузил его на стол, мне и в голову не пришло, что все эти совпадения не случайны. А потом я узнала, что мой опекун — Блас. И он был так убедителен в своей ненависти ко мне, что я и вовсе думать забыла обо всем, что он для меня делал все это время. Я легко поверила, что он старался ради отца, хотя если подумать, он ненавидел отца — зачем ему исполнять его волю? Только перед самой аварией все эти мелочи вдруг всплыли у меня в памяти, и я вдруг осмелилась не поверить ему. Я высказала ему все, что накопилось у меня в голове, потому что вдруг стало страшно, что он уедет и не узнает, что я все помню. Я не забыла, сколько он для меня сделал. На днях ко мне приходил врач. Строгая молодая женщина в белом халате, с белокурыми волосами, забранными в пучок. Я тут же заверила ее, что все в порядке, но она потребовала рассказать все в деталях. Случались ли у меня обмороки прежде? Часто ли меня тошнит последние дни? Она тоже поставила мне сотрясение мозга и ушла восвояси. Потом, через неделю после того, как я встала на ноги, выяснилось, что старого испанца уволили и, похоже, из-за меня. Я давно говорю, что это какая-то проклятая должность. Никто не задерживается на ней дольше полугода. Но по крайней мере, теперь все на время забыли об универсиаде, и у меня были развязаны руки. * * * — Ну что? — дернула я за рукав Мариссу. Мы стояли, прижавшись к холодной бетонной стене здания школы и ждали возможности прошмыгнуть мимо охраны. — Ну что? — снова потеребила я ее. — Тише ты! — отмахнулась Марисса, выглядывая из-за угла. — Вроде чисто. Охранник зашел в будку. — Побежали! — выдохнула я и рванула по диагонали через двор. Позади слышалось сопение Мариссы. — Проклятье! — воскликнула Марисса, когда мы очутились за воротами колледжа. — Они нас заметили! Я хотела было оглянуться, но Марисса вцепилась в меня мертвой хваткой. — С ума сошла! Не оборачивайся, они же тебя запомнят! Пойдем неторопливым шагом — вдруг они не поняли, что мы сбежали. Я кивнула, и мы с Мариссой как ни в чем не бывало, двинулись вдоль дороги, удаляясь от колледжа. Через пару минут я опустилась на корточки — якобы завязать шнурок. — Марисса, они все еще идут за нами, — встревожено сказала я, украдкой оглянувшись. — Мне кажется, это не охранники. Зачем им нас преследовать? — Думаешь, это хвост? — кивнула Марисса. — Но кому понадобилось за нами следить? — Не знаю, — я покачала головой. — Но мне это не нравится. Что будем делать? — Избавляться от них, — передернула плечами Марисса. — Придется разделиться. — Нет! — воспротивилась я. — Ты с ума сошла! Мы не знаем, кто они. Вдруг они опасны! — В людных местах они высовываться не станут. Держись дороги и не сворачивай в безлюдные переулки. — Как будто я за себя волнуюсь! — фыркнула я. — Ну, а что делать, Лухи? — развела руками Марисса. — Нам будет очень трудно оторваться, пока их двое. Разделимся мы — разделятся и они. — А если они следят за кем-то одним? — Тоже хлеб, тогда мы узнаем, за кем из нас, — чуть подумав, решила Марисса. — Мне страшно оставлять тебя, — прошептала я, вновь украдкой оглядываясь на преследователей. — Ерунда, — отмахнулась Марисса. — Ты что, меня не знаешь? Я мигом оторвусь. Съезжу в больницу, выясню адрес Паблито Диаса. А ты тогда иди на квартиру к Бласу. Только сперва попробуй отделаться от хвоста. Я покосилась на верзил позади и подумала, что это будет не так-то просто.  — Ладно, тогда встретимся в колледже, — решила я. — Пришли мне смс, когда избавишься от своего. — Ты тоже, — кивнула Марисса и ободряюще хлопнула меня по плечу. — Не бойся, судя по тому, как быстро мы их раскусили, они умом не блещут, — подмигнула она мне и, махнув рукой, резко ушла за поворот. Я продолжала путь прямо. Через пару метров я решилась незаметно оглянуться и убедилась, что теперь меня преследует только один. Второй, видимо, ушел вслед за Мариссой. Удовлетворенно кивнув, я юркнула в магазинчик на углу. Я была в нем прежде и запомнила, что там два выхода. Незнакомец, видимо, этого не знал и за мной не последовал, решив подождать снаружи. Что ж, пусть ждет. Я прошла магазин насквозь и сопровождаемая удивленным взглядом продавщицы, тут же вышла на улицу с противоположной стороны. Оглядевшись и не заметив погони, я поймала такси и, скрывшись в салоне автомобиля, продиктовала водителю адрес Бласа. *** Кого-то нет, кого-то нет В одной квартире старой… Почему-то Блас остался для меня не в стенах госпиталя, где принял смерть, не на кладбище, где лежало его тело, не там, на шоссе, где я последний раз видела его в сознании. Для меня он по-прежнему оставался в своей квартире — там, где я видела его настоящим. Теперь я верила, что именно это и был настоящий Блас. Кричал ли он на меня, душил ли или плакал — только здесь мы говорили с ним начистоту, как старые знакомые, а точнее, родные люди, которым незачем притворяться. За последние полгода у меня была тысяча возможностей пробраться в квартиру Бласа, но я почти физически не могла этого сделать. Вернуться туда было для меня подобием таинства, означало встретить его смерть лицом к лицу — осознать окончательно. И только теперь, когда у меня появилась призрачная надежда, что я еще увижу его живым, я нашла в себе силы прийти сюда. Раздобыть ключи от квартиры оказалось не сложно. Когда я вошла в холл, на посту никого не было, и мне не составило труда незаметно снять нужный ключ из висевших на доске за стеклом. Квартиру я тоже нашла сразу, хотя была здесь лишь трижды, но у двери все же остановилась в нерешительности и не потому что опасалась засады. За дверью начиналось самое трудное, и пока что я не находила в себе сил даже вставить ключ в замочную скважину. «Уйди, прошу тебя, уйди!». «Позволь мне остаться!». «Я хочу быть один. Я привык быть один!» Я бы, наверно, долго так простояла, если бы не услышала звуки шагов на лестнице. Сообразив, что через пару секунд меня разоблачат, я молниеносно открыла дверь, проскользнула внутрь, заперлась изнутри и с облегчением выдохнула. Сначала я ничего не увидела в полумраке. Окна выходили на теневую сторону, и жалюзи были закрыты наглухо. Не решаясь пройти внутрь, чтобы впустить свет с улицы, я нащупала рукой выключатель. Комната озарилась мягким, неярким светом. Я оглядела знакомую обстановку. Здесь ничего не изменилось с тех пор, как я была здесь в последний раз, — разве что дверцы шкафов были полуоткрыты, и вещи разбросаны в беспорядке. Видимо, Блас собирался в спешке. «Вон из моего дома, вон из моей жизни! Убирайся! Убирайся из моей жизни!». Я с силой сжала голову руками. Стены давили на меня, а вещи Бласа словно кричали со всех сторон: «С тех пор, как ты была здесь в последний раз, он больше не возвращался!» «Это ты виновата, что он уехал»! «Мы покрылись пылью и больше не нужны, потому что хозяин наш никому не нужен!» «А ты ушла и оставила его!». «И теперь его нет!». Я стала дрожащей ладонью нащупывать ручку. Ключ словно заело, он не желал поворачиваться в замке. Наконец, мне все-таки удалось справиться с дверью, и я распахнула ее, чтобы выскочить их квартиры. Я уже готова была перешагнуть порог, когда вдруг вспомнила, зачем пришла сюда. Если уйду сейчас, то больше никогда не вернусь и не узнаю, что произошло на самом деле. Даже если мои самые смелые мечты окажутся реальностью, я просто не узнаю об этом, потому что трусливо сбегу от собственных страхов. «Ты можешь уйти с ними, но если тебе интересно, оставайся. Решай, как быть дальше. Сюда больше никто не придет». Он привел меня к себе на квартиру, чтобы показать письма, которые писал ему отец. Хотел показать, что имеет все основания меня ненавидеть, и глумился, когда я начала плакать. Но все же я осталась тогда. Как бы страшно мне ни было, сколько бы он меня ни отталкивал, я всегда шла следом и оставалась с ним. Кроме самого последнего раза. Я решительно вернулась в квартиру и снова заперла за собой дверь. Повернувшись, я сделала шаг вперед и прошла на середину комнаты. — Это он ушел, понятно вам? — тихо сказала я в пустоту. Вещи смолкли. В комнате повисла тягостная тишина. Я огляделась. Я не знала, что ищу, и понятия не имела, с чего начать. С той самой минуты, как я попала в колледж, я пыталась представить себе его лицо. Лицо моего опекуна. Все думала, молодой он или старый, есть ли у него семья. Гадала, почему он решил опекать именно меня. Пыталась представить себе, какой у него голос, какие книги он читает, чем интересуется, какая вещь для него самая дорогая. Потом оказалось, что у моего опекуна лицо Бласа. До этого у Бласа не было лица, оно было всегда разное, никто не знал, какое настоящее. Звучит, как бред, но лишь когда я узнала, что у моего опекуна лицо Бласа, Блас стал приобретать для меня лицо. Теперь я была у него в квартире и могла ответить на все свои вопросы. Эти вещи сохранили моего опекуна, здесь все дышало им, каждая деталь говорила о его привычках. Аккуратно расставленные бутылки на столике — почти полные. Пил мало. Любил порядок. Мало мебели — и все какое-то временное. Не было ковра — холодная черно-белая плитка. Все же, вкус был: раскладные чудаковатые кресла гармонировали с цветными жалюзи. Нет плиты — не готовил. Дома, скорее всего, почти не ел. Электрический чайник и пара чашек, четыре вилки и ножа — но это потому что меньше в наборе не продают. Ложка только чайная. Ему никогда не приходилось встречать гостей. У него не было друзей. Техники мало, но вся последней модели. Впрочем, заметно, что ею почти не пользовались — кое-где, даже прозрачная пленка не снята. Света мало — любил полумрак и чудные настольные лампы. Большой письменный стол посреди комнаты — наверно, после колледжа работал еще и с документами фирмы. В то же время, здесь не было ничего, что характеризовало бы именно Бласа. Нелюдимый холостяк, который практически не живет в своей квартире, — вот и все, что можно извлечь из интерьера. Помню, еще в предыдущие разы меня удивило, что стены здесь белые, как в операционной, и почти голые. Ни постеров, ни календарей. Пара картин покрывали кое-где стены, но, кажется, так было задумано еще при планировке квартиры. Я внимательно осмотрела стол и полки секретера в поисках фотографий или памятных вещиц — ничего. Либо Блас был слишком скрытным, чтобы выставлять свою жизнь напоказ, либо у него просто не было увлечений и привязанностей. Я ожидала найти здесь хотя бы фото отца или, на худой конец, какой-нибудь Мии, но не нашла и этого. Отца Блас ненавидел, а Мия предала его — вполне объяснимо, что он не хранил их фотографии. Впрочем, я пришла сюда не за тем, чтобы снова копаться в грязном белье. В прошлый раз я нашла важные документы в тумбочке, ключ от которой валялся в блюде. Однако теперь тумбочка была пуста. Очевидно, карту Блас решил прихватить с собой или просто сжег ее сразу после того как я ушла. Как бы то ни было, теперь я понятия не имела, где Блас мог хранить другие документы. Я прошла к секретеру и наугад открыла одно из отделений. К немалому удивлению, я обнаружила там небольшую библиотеку. Книги Блас хранил не как все, выставляя корешки за стекло, чтобы похвастаться перед посетителями своей начитанностью. Аккуратные томики стояли в ряд, скрытые от чужих глаз и от пыли за деревянной дверцей шкафа. Я вдруг подумала, что свою начитанность Блас скрывал не только в секретере. Никогда бы не подумала, что он любил читать. Хотя он нередко высказывал мудрые не по годам мысли, мне казалось, что это плод его собственного личного опыта, а не вычитанные в книгах истины. Впрочем, одно другому не мешает. Возможно, он читал об истинах, которые пережил сам. Я провела пальцами по корешку с названием «Сто лет одиночества». Какие-то мрачные у него были книги. Перед глазами мелькнули имена Кафки, Камю. Неудивительно, что он всегда ходил такой кислый. Я взяла в руки томик Ницще и полистала. «Падающего толкни». Я хмыкнула и снова поставила книгу на полку. Девиз Бласа. Изучая книги, я то и дело поднимала голову наверх, явственно чувствуя на себе его взгляд. Мне казалось, он стоит на лестнице и наблюдает за мной сверху. Блас был здесь повсюду. Он сидел в кресле, попивая виски, расхаживал по комнате и кричал на меня. Мне нельзя было возвращаться в эту квартиру, здесь обитали призраки. И только надежда на то, что скоро я увижу его снова, не давала мне сойти с ума окончательно. На всякий случай я вынула из шкафа все книги, перетрясла их и провела пальцами по внутренним стенкам полочки. В каком-то шпионском фильме я видела, что в секретерах иногда делают тайнички, которые можно открыть, нажав на незаметный рычажок. У Бласа, однако, был обычный секретер, без затей. Разве что полочка на соплях держалась. Аккуратно расставив книги на свои места, я закрыла шкаф и продолжила поиски. Внизу исследовать было больше нечего, и я бесшумно поднялась по винтовой лестнице на второй этаж. Наверху была только спальня. Широкая кровать, платяной шкаф и прикроватная тумбочка — вот и весь интерьер. Здесь, казалось, было еще тише, чем внизу. Это была страшная тишина, наполненная смертью. Здесь мне больше не верилось, что Блас жив. Время словно остановилось, вещи больше не казались живыми. Все здесь было мертво: кровать, на которой он спал в последний раз, шкаф, который он открывал в последний раз, одежда, которую он надевал в последний раз. Только большой старомодный будильник невозмутимо тикал на тумбочке, напоминая, что даже в этой мертвой комнате время все же продолжало свой ход. Пузатый механизм удивил меня, и я подошла поближе, чтобы лучше рассмотреть. Будильник выделялся из общей обстановки, да и я успела узнать Бласа достаточно, чтобы изучить его вкусы. Он любил дорогую технику, хорошие машины, телефоны последней модели. Вся квартира была заставлена новомодными приборами и стильной мебелью. Забавная вещица у меня в руках словно попала сюда из какого-то другого мира — настолько выделялась среди всей этой нарочитой роскоши. Я задумчиво коснулась ключика завода и прокрутила его на два оборота. Комнату огласил оглушительный звон. Я испуганно подскочила и в панике быстро покрутила ключик в обратную сторону. Будильник обиженно смолк. Я выдохнула и прислушалась. Квартира пустовала полгода — если соседи дома, то сейчас сюда все сбегутся. Но снаружи было тихо. Я поставила будильник на место и двинулась дальше, рассеяно касаясь спинки кровати. На пальцах осталась пыль. За полгода здесь все покрылось пылью. Я подошла к платяному шкафу и в нерешительности застыла перед ним. Прошло около минуты, прежде чем я собралась с силами и открыла дверцу. На вешалках висели только пара костюмов и джемперов. Пошатнувшись, прижала к лицу его одежду и втянула воздух. В нос ударил запах пыли и его одеколона. Как давно я не ощущала этот аромат. Запах Бласа. Опустив взгляд, я увидела обувную коробку. Обувь Блас хранил в прихожей, поэтому одинокая коробка в шкафу вызвала недоумение. Опустившись на корточки, я сняла крышку. Сама столько времени хранила ноутбук в коробке из-под обуви — что если и Бласу пришло в голову сделать здесь тайник? Я едва подавила изумленный возглас. Внутри вместо обуви действительно лежала папка. Схватив ее, я поднялась на ноги и принялась жадно перебирать содержимое. Какие-то документы с лейблом юридической конторы. Договор об аренде квартиры на имя Бласа Эредиа, договор с управляющей компанией, расписка об оплате, даже договор с интернет-провайдером. Похоже, это просто его домашние счета. Но зачем хранить счета в коробке из-под обуви? Вряд ли это его причуда, он бы, скорее, обзавелся сейфом с кучей наворотов, если бы решил скрыть от кого-то свои домашние траты. Значит, он оставил эту папку для меня. Он знал, где я храню ноутбук, и знал, что только меня может заинтересовать его платяной шкаф. Вот только зачем он решил мне оставить свои счета? Внезапно мой взгляд привлекла бумага, которую я сперва не заметила. «Порядок наследования собственности». И снова лейбл юридической фирмы. Присмотревшись, я различила название: «Юнион». И адрес. Что ж, это уже кое-что, стоило туда наведаться. Раз Блас так часто прибегал к услугам этой фирмы, там его явно знали и могли рассказать много интересного. Я пробежалась глазами по документу. Кажется, ничего значимого, без подписей и печатей — что-то вроде памятки. Но зачем Бласу понадобилась памятка такого рода? Он ведь молод и не собирался умирать в ближайшее время. Ведь не собирался? Внезапно из папки выпала карточка, и я резко опустилась, чтобы поднять ее. Повертев в руках, я собиралась снова вложить ее в папку, когда поняла, что держу свою собственную фотографию. У меня такой никогда не было, ее явно сделали без моего ведома. Мне на ней лет четырнадцать, судя по приютской форме, фотография сделана до колледжа. Но ничто не могло удивить меня так, как то, что у Блас хранил ее у себя. Я бережно сложила все документы в папку и закрыла коробку. Встала, задумчиво посмотрела в окно. Я сняла с вешалки его пиджак и, завернувшись в него, легла на кровать. Слезы снова хлынули из глаз, и на сей раз я не пыталась их остановить. Я беззвучно плакала, периодически всхлипывая, и думала о том, что готова отдать все, чтобы снова услышать его голос. Это были не просто мысли, я ощущала это где-то в груди: я готова была пойти на любые муки, на любые жертвы, только бы он снова оказался жив, только бы я снова могла говорить с ним, ругаться, ненавидеть. Только бы он был рядом и больше никогда не уходил. Я бы долго так пролежала, если бы мое уединение не прервал тревожный звонок Мариссы. Я вспомнила, что так и не отписалась ей. Все же, звонок отклонила и написала, что еду. Мне не хотелось разговаривать. Нарушать могильную тишину этой квартиры. Хотя нет, больше не могильную — выжидающую. Повесив пиджак на спинку стула, я схватила папку с документами и уже собиралась покинуть спальню, когда вдруг вспомнила кое о чем и, вернувшись к прикроватному столику, прихватила с собой будильник. Мне хотелось взять что-нибудь на память. Хотя я была уверена, что Блас не умер, мне хотелось, чтобы рядом была вещь, которая поддержит во мне эту уверенность. *** «Я не за себя волнуюсь, а за тебя». «Какая забота». «А твою тайну я никогда никому не открою — честное слово!». «Я тебе не верю! Ты будешь меня шантажировать, ты будешь мне мстить!». «Ты правда так думаешь?». «Конечно!». «Не буду я мстить!». «Не верю!». «И напрасно ты не веришь! Ты очень много для меня сделал! Больше, чем кто бы то ни было! И я твоя должница!». Он ведь и в самом деле мне тогда не поверил. Я столько раз смеялась над ним, что сама упустила момент, когда стало не смешно. Я не знаю, когда его проблемы действительно стали моими, и я начала беспокоиться о нем всерьез. Скорее, это происходило периодами. Я раскрывалась, и Блас жестоко всаживал мне нож в живот, так что приходилось показывать зубы в ответ. Я изощренно издевалась над ним, проявляла притворное участие, не стараясь, впрочем, казаться естественной. Но вдруг подумалось, что он потому и воспринимал меня в штыки, — не верил, что я искренне хочу помочь. Я давно уже оставила детские шалости и игры в месть, а он был уверен, что игра продолжается, потому что ничего другого уже не ожидал от меня. И когда ему бы больше всего на свете понадобилась вера, ее у него не оказалось. Он не поверил мне — вот, почему попал тогда под колеса. Это я была виновата. Я не могла ему довериться настолько, чтобы открываться перед ним снова и снова. Это было похоже на игру. Нужно, чтобы один встал впереди и, закрыв глаза, начал падать назад, надеясь, что тот, кто сзади, подхватит. Очень трудно переломить себя и заставить тело расслабиться. Инстинкты работают на самосохранение, мускулы непроизвольно удерживают тело от падения. Но нужно упасть, чтобы почувствовать поддержку. Если не упасть, не поверишь, а если не поверишь — не узнаешь, что сзади тебя подхватят. Я не рискнула. И он не рискнул. И мы так и остались подвешенными в пустоте и порознь — без веры, без поддержки. И теперь за свое былое неверие я платила верой. Безумной верой, сродни фанатизму. Я верила, что он жив и верила, что нужна ему. Вернувшись домой, я снова достала из коробки из-под печения фотографию Бласа, украденную когда-то из учительской. Вставила в рамку и торжественно водрузила на тумбочку, рядом с будильником, который достался мне после похода на его квартиру. Первой фотографию увидела Луна, но ничего не сказала — лишь смерила меня, как всегда, своим сочувственным взглядом и этим сказала все. Марисса долго не замечала, погруженная в свои мысли, но когда увидела, принялась горячо убеждать меня убрать ее, чтобы не пробуждать горькие воспоминания. Она не поняла, что воспоминания о Бласе больше не были для меня горькими. Я терпеливо ее выслушала, но фотографию не убрала и когда они снова покинули комнату, взяла в руки рамку и твердо произнесла: — Ничего, Блас, мы победим их! Я найду тебя, и тогда им придется поверить. Я докажу им, что ты жив, слышишь? Блас смотрел на меня с фотографии своим тоскливым взглядом, возвышаясь над ребятами посреди футбольного поля. Его лицо уже не казалось отрешенным, и я больше не могла разглядеть никакой «печати смерти» на нем. Теперь это была просто фотография. Фотография человека, с которым мне предстояло увидеться очень скоро. *** — Ты пойдешь со мной? — спросила я Мариссу на следующий день за завтраком. Нам пришлось ненадолго отложить поход в юридическую фирму, так как Миранда засек наше с Мариссой отсутствие и теперь не спускал с нас глаз. Марисса ответила не сразу. С тех пор как она съездила в больницу и убедилась, что никакого Пабло Диаса не существует, она вела себя странно: все время что-то обдумывала и, казалось, совершенно не интересовалась моим расследованием. — А? — очнулась Марисса и тут же виновато улыбнулась. — Извини, вспоминала разговор с Пабло. Мы поссорились. Что ты сказала, повтори? — А что у вас с Пабло? — смутилась я. Мне как-то и в голову не пришло, что Марисса может быть рассеянной по своим личным причинам. В последнее время я стала жуткой эгоисткой. — Да ерунда, — отмахнулась она. — Он понял, что мы сговорились против Кармен ради него. Я поперхнулась соком. — Долго же он соображал, — фыркнула я и запнулась под укоряющим взглядом Мариссы.  — Закатил мне истерику, — пожаловалась она. — Сказал, что сам разберется с Кармен, если потребуется. — А ты? — А что я? — снова смутилась Марисса. — Ты же меня знаешь. Наговорила кучу гадостей и ушла. — Когда ты успела? — изумилась я. Мы спустились к завтраку вместе, и у нее не было возможности даже увидеться с ним. — Да вчера еще, — отмахнулась Марисса. — Ладно, расслабься. Сама разберусь. Что ты спросила? Я пожала плечами и, проигнорировав ее вопрос, заметила: — Я его понимаю. Если бы ради меня такое развернули, я бы устроила вам темную. — Почему? — удивилась Марисса. Я пожала плечами. — Вам не приходило в голову за него вступаться, пока Пабло был на коне и получал несправедливые замечания. Вы ополчились против Кармен, когда она стала говорить правду. Да, она перешла на личности. Залезла к нему в душу и потопталась — но ушла. А вы решили его добить и поселиться там. Неизвестно, что хуже. — Она не говорила правду! — воспротивилась Марисса, но я ее перебила. — Не важно, считаешь ты это правдой или нет. Важно, что считает Пабло. И вы своей реакцией только признаете правоту Кармен. Марисса задумалась. Затем упрямо покачала головой. — Нет, Лухи. Что думает Пабло, сейчас не важно, важен результат. Я просто не хочу, чтобы ему снова причиняли боль. Если нам удастся вытурить Кармен, проблема исчезнет сама собой. — То есть, ты действительно веришь, что корень проблемы заключен в Кармен? — горько усмехнулась я и покачала головой. — Марисса, я тебя не узнаю. Марисса снова надолго замолчала. — Ну и что теперь делать? — неуверенно спросила она. — Обратно хода нет. Ребят уже не уговоришь пойти напопятную. Я пожала плечами. — Теперь уже лучше ничего не делать. Постарайся убедить Пабло, что он не имеет к бунту никакого отношения. Кармен всех достала, он этому легко поверит. Марисса кивнула. Затем резко потерла лицо и посмотрела на меня в упор. — Ладно, Лухи. Давай вернемся к твоей проблеме. Она посложнее. Что ты собираешься предпринять? Я удивленно посмотрела на нее. — Я сегодня иду в юридическую фирму, — напомнила я. — Ты вроде как со мной собиралась? Марисса так и застыла с открытым ртом. — Сегодня? — воскликнула она. — Лухи, сегодня я не могу! — Не можешь? — расстроилась я. — Почему? — Мне нужно на прием к врачу, — выпалила она. — Соня подписала прошение на выход и будет следить, как цербер, чтобы я до него добралась. — А что с тобой? — встревожилась я. — Лухи, — красноречиво посмотрела она на меня. — Это же Соня. Обычный осмотр, но после моих «фобий» на третьем курсе я обязана посещать врача раз в полгода. На предмет рецидива, — передразнила она мать. Я закусила губу. — Жалко, мне бы твоя помощь понадобилась. Ничего не смыслю в документах. — Я тоже, но одну тебя сама не отпущу. Давай завтра съездим. — Нет, — покачала я головой. — Ты что? Я и так сколько дней из-за травмы потеряла. — Лухи, никуда от тебя эта фирма не убежит! Может, там и не найдешь ничего интересного. А вот если тебя охрана на побеге поймает, о вылазках можешь забыть. — Нет, — я упрямо сжала губы. — Волков бояться — в лес не ходить. Марисса нахмурилась. Поняла, наверно, что спорить бесполезно. Внезапно она победоносно улыбнулась и воскликнула: — Я знаю, с кем тебя отправить! Маркитос, — довольно протянула она, — проходи, садись с нами. Я резко обернулась и увидела, что в кафе зашел Маркос. Он в растерянности подошел к нашему столику и опустился на стул рядом со мной. — Я думаю, от Маркоса там будет больше толку, — заявила Марисса, — и он наверняка сможет сопроводить сегодня Лухан к юристу, — она бросила многозначительный взгляд на Маркоса. — К юристу? — удивился он и повернулся ко мне. — Зачем тебе к юристу? — Она тебе все потом объяснит, — взглянула на часы Марисса. — Скоро звонок, так что сматывайтесь поскорее. Миранда не дремлет. Ты поедешь с Лухан? — спросила она Маркоса как о чем-то само собой разумеющемся. — Конечно! — радостно воскликнул он. Я была возмущена: Марисса явно сватала меня Маркосу. Впрочем, с него действительно мог выйти толк. Если бы только не этот телячий восторг на его лице…  — Ладно, — вздохнула я и посмотрела на Маркоса обреченно. — Давай я тебе по дороге все объясню. *** По адресу, указанному в документах мы нашли юридическую фирму «Юнион» почти сразу. Переглянувшись, поднялись по ступенькам и позвонили в домофон. Дверь открылась тут же. — Здравствуйте, мы бы хотели получить юридическую консультацию, — важно заявила я. Секретарь на ресепшне окинула нас с Маркосом насмешливым взглядом. — Все юристы в данный момент заняты. Подождите немного, — она указала на кожаный диван возле входной двери. Мы переглянулись и поплелись к дивану. — Что ты им скажешь? — вполголоса поинтересовался Маркос. — Понятия не имею, — отозвалась я. — Будем импровизировать. Что вообще делают в этих юридических фирмах? — Ну, много чего, — растерялся Маркос. — Разводятся, — ляпнул он. Я прыснула. — Ну да, скажем ему, что разводимся, — фыркнула я и сделала вид, что не заметила, как он помрачнел от этих слов. Секретарь пригласила нас пройти в кабинет, и мы поспешили внутрь. За широким письменным столом сидел полноватый мужчина средних лет. Он оглядел нас тем же снисходительным взглядом, что и секретарь. — По какому вопросу? — хмыкнул он, снова углубляясь в свои бумаги. Меня это задело. — У меня оказались документы одного из ваших клиентов, — выпалила я, стараясь не замечать предупреждающего взгляда, который бросил на меня Маркос. — Хочу вернуть их, но не знаю, как его найти. Да, получилось не слишком осторожно. Зато взгляд юриста стал более осмысленным. Он подобрался на кресле и протянул руку за документами. — Я должен взглянуть на них, — пояснил он. Я поколебалась с секунду и отдала ему только один файл из папки. Он изучал документ не более минуты, затем резко вскинул голову и уставился на меня: — Лухан Линарес? — произнес он вдруг отчетливо. Я едва не подпрыгнула в кресле. Маркос, похоже, тоже был удивлен. — Д-да, — выдавила я. — Откуда вы знаете? — Я был предупрежден, что вы придете, — понимающе кивнул он. — Долго же мы вас ждали. Последовала немая пауза. — Вы меня ждали? — выдавила я, вновь неуверенно переглядываясь с Маркосом. Юрист не ответил и смерил меня внимательным взглядом. — Вам известно, что ваш опекун погиб? — Допустим, — осторожно уронила я. — Хорошо, — кивнул он и, порывшись в ящике стола, водрузил на стол еще одну папку. — Начнем с личного или с наследства? — С личного, — тут же отозвалась я, едва ли понимая, о чем речь. Юрист снова кивнул и выудил из папки письмо. — Это письмо Рики Фара попросил передать вам по достижении семнадцатилетия. Я протянула дрожащую руку за письмом. Конверт не был подписан, но запечатан. Я почувствовала, как Маркос подбадривает меня рукопожатием, однако даже не обернулась. — Теперь перейдем к наследству, — деловито заявил мужчина. Я не сводила завороженного взгляда с письма. Только чувствительный толчок Маркоса немного вернул меня к действительности. — Наследство? — машинально переспросила я.  — Разумеется, для вас не новость, что Рики Фара располагал значительными средствами. Положенные полгода истекли, и настало время обсудить некоторые аспекты. Во-первых, по достижении совершеннолетия, то есть, двадцати одного года, вы станете единоличным владельцем состояния вашего опекуна. Я изумленно взглянула на Маркоса. Затем снова на мужчину. — До тех пор вашими средствами распоряжается ваш новый опекун. — Так вот, зачем я ему! — озарило меня. — Я же говорила, что до меня ему нет никакого дела! — я снова обернулась к Маркосу, словно он когда-либо пытался доказать мне обратное. — Вас не устраивает ваш нынешний опекун? — встрял юрист. — Это еще мягко сказано, — хмыкнула я. — Это не праздное любопытство. Дело в том, что ваш опекун предоставил вам право выбора наставника. Он определил для вас нового опекуна, но с семнадцати лет вы имеете право самостоятельно решать, кто им станет. На пару минут в кабинете воцарилось молчание. Я пыталась осмыслить происходящее. Перед аварией, убегая от неизвестных преследователей, Блас не поленился оформить завещание и оставить мне все свое состояние. Блас, который изо всех сил пытался показать мне, как он меня ненавидит, предоставил мне право выбирать наставника — право, в котором категорически отказывал мне при жизни. Это не укладывалось в голове и в то же время настоящий Блас, который являлся мне в редкие секунды, именно так бы и поступил. Он позаботился обо мне и исключил возможность, что меня заберут в приемную семью против моей воли. Нашел опекуна — и в то же время не настаивал на своем выборе. Выходит, мой новый опекун — вовсе не такой злодей, каким я его себе нарисовала? Или я все-таки права, и он имеет непосредственное отношение к исчезновению Бласа? Стоит ли доверять юристу? А даже если стоит, не могли ли и его ввести в заблуждение? С другой стороны, Хосе вроде бы тоже заступался за нового опекуна… Уж он-то не дал бы меня в обиду. — Скажите, — я подала, наконец, голос, вскидывая неуверенный взгляд на юриста. — А если бы вдруг оказалось, что человек, который оставил завещание, на самом деле, не умер? Ну, скажем, произошла бы какая-то ошибка… — Такого не может быть, — усмехнулся мужчина. — Почему это? — оскорбилась я. — Всякое случается. Мужчина ответил не сразу, словно понял, что я говорю серьезно. На пару секунду в кабинете снова воцарилось молчание. — Ошибки быть не может, — уже серьезнее ответил он. — Мы всегда требуем результаты вскрытия. — Вскрытия? — побледнела я. — Ну, разумеется, — удивился мужчина. — В случае аварии врачи обязаны провести вскрытие, чтобы выяснить, кто из водителей явился причиной аварии. Это необходимая процедура для оформления страховки… — Понятно, — перебила я его. — Но если он выжил, он мог заплатить врачам, чтобы они подделали результаты вскрытия. Скажем, чтобы страховку оплачивал другой водитель. — Это невозможно, — покачал головой юрист. — Вы начитались детективов. Результаты вскрытия невозможно подделать, этот процесс контролирует полиция, прокуратура. Они должны убедиться, что авария не была преднамеренным убийством. Я не сводила с него широко распахнутых глаз. Моя версия рушилась, как карточный домик. Блас мог подкупить врачей, работников морга, полицию, но мог ли охватить всех? Мне не приходило в голову, что человек и после смерти проходит столько инстанций. Даже потратив все свое состояние, Блас не сумел бы заставить их молчать. Когда тайна известна стольким людям, утечка информации неизбежна. Маркос снова схватил меня за руку, но я отмахнулась от него. — Этого не может быть, — мой голос прозвучал очень звонко. — Они подделали результаты вскрытия. Блас не умер. Он просто ловко все подстроил. Я не знаю, зачем, но он все подстроил. Юрист ответил не сразу. Он явно был озадачен. — Синьорита, откуда такая безумная версия? — очнулся он, наконец. — Я своими глазами видел анализы и рентген. У меня есть все, даже отпечатки пальцев. В таком деле, как наследство нужно быть всегда уверенным на сто процентов. Я промолчала, смерив его изучающим взглядом. Юрист говорил как-то неуверенно, словно ему приходилось импровизировать на ходу. — Вы врете! — осенило меня, и я вскочила на ноги. — Вас подкупили, да? — Синьорита, о чем вы? — защищался юрист и беспомощно посматривал на Маркоса. — Покажите мне результаты вскрытия! — потребовала я. — Я не уверен, что вам стоит видеть эти снимки, синьорита, — робко заметил юрист. — Покажите результаты вскрытия, — отчеканила я. Юрист хотел сказать еще что-то, но передумал, встретив мой решительный взгляд. Он молча встал, подошел к шкафу и, порывшись в нем, достал папку с надписью «Рикардо Фара». Пролистав пару файлов, он достал рентгеновские снимки и протянул их мне. Я тупо уставилась на непонятные очертания. — Это МРТ головного мозга, — пояснил юрист. — Видите черное пятно? Это лопнувшие сосуды. Тело перестало функционировать раньше, но пока живет мозг, человека нельзя признать умершим. Мозг, однако, нередко не выдерживает нагрузку, и человек умирает от инсульта. Что и произошло в случае с вашим опекуном. Я с минуту молча взирала на рентген, затем отбросила снимок и покачала головой. — И я должна поверить, что это рентген Бласа? Да я даже не верю, что это рентген головного мозга! Может, это позвоночник свиньи! — разошлась я. — Или крыло курицы! Я же ничего не смыслю в этих снимках, что вы мне подсовываете? Юрист все посматривал на Маркоса, уже не скрывая своего возмущения. Наконец, кивнув, он достал из папки фотографии. — Не хотел вам показывать эти снимки, но раз вы настаиваете… Он протянул мне несколько фотографий. На них была изображена рассеченная мужская грудь в разных ракурсах. Ни голова, ни тело не вошли в кадр. Я видела Бласа с обнаженным торсом только в больнице, но там его грудь была скрыта под простыней, да и меня мало заботил его торс. Все же, я не могла не признать, что на фотографиях вполне мог быть изображен Блас. У меня не было причин не верить юристу, но и верить причин никаких не было. — Это подделка! — отбросила я фотографии и упрямо покачала головой. — Я это знаю, и вы это знаете, так что давайте начистоту. Кто велел вам сказать мне все это? Юрист молча продолжал копаться в папке. Наконец, он выудил оттуда пару листков бумаги. — Заключение эксперта, — коротко пояснил он. Я неохотно взяла один из листков в руки и пробежалась глазами по тексту: «Уплотнение в области грудной клетки образовалось вследствие прямого удара… Жизненно-важные функции организма отказали… Дыхание отсутствует… Мозговая деятельность прекращена… Тело окоченело… Трупные пятна… Заключение: пациент мертв. Назначение: перевезти тело в морг и хранить не более недели…». Внезапно я громко фыркнула и нервно расхохоталась. Маркос уставился на меня, как на полоумную. — Лухи, — тронул он меня за плечо, но я увернулась и вдруг разорвала заключение надвое. — Это липа, — авторитетно заявила я и презрительно бросила обрывки в юриста. Тот явно опешил. — Лухи, — умоляюще посмотрел на меня Маркос, но я сурово мотнула головой и отстранилась. — Кто вас нанял? — жестко спросила я. — Синьорита, вам нужно успокоиться, — заботливый юрист поднялся с кресла и, налив из графина воды, протянул мне стакан. — Не надо мне успокоиться, — я резким движением выхватила у него из рук стакан и поставила на стол. Вода едва не расплескалась. — Скажите мне правду! — Что ты творишь? — в отчаянии шепнул Маркос. — Ты не видишь, что он нас за нос водит? — резко ответила я, не понижая голоса. — Снимки, заключение эксперта, на которой даже печать не стоит, — чем еще балует частную юридическую контору прокуратура? — возмущалась я, продолжая буравить юриста подозрительным взглядом. — Синьорита, я прошу вас успокоиться… — беспомощно повторял юрист. — Понимаю, вы взволнованы… — Взволнована? С чего мне быть взволнованной, это же не я нагло вру вам в глаза, — передернула плечами я. — Лухи… — вмешался Маркос. — Что — Лухи? — метнула я и в него разъяренный взгляд. — Я уже семнадцать лет Лухи — так что мне уже даже нового опекуна выбирать можно — слыхал? Блас перед смертью сгонял в юридическую контору, чтобы дать мне напоследок разрешение самой выбирать опекуна. Самому-то не смешно? — мой голос начинал нарастать. — Но он сделал это гораздо раньше, — защищался юрист. — У меня есть все бумаги, секундочку … Он снова поспешил к своему шкафу и принялся копаться в нем. Я молча наблюдала за ним, пытаясь унять раздражение, и с каждым мгновением все больше осознавала, что правды не добьюсь. Он будет продолжать ломать комедию, отнимая у меня время и душевные силы. Почему-то его слова вызывали во мне бурную реакцию — может быть, оттого что где-то в глубине души я страшно боялась, что они могут оказаться правдивыми. — Вот, можете ознакомиться, — суетливо подсовывал мне юрист какие-то новые документы. — Не хочу я знакомиться, — отрезала я. — Мы уходим. Я решительно направилась к двери. — Но возьмите, по крайней мере, бумаги, — растерянно пролепетал он мне вслед. Я остановилась в дверях и обернулась. — Маркос, ты идешь? — спросила с вызовом. Тот замешкался. — Лухи, но надо же все выяснить… — А, ну я пошла, — резко махнула я на прощание и покинула кабинет. *** — Лухи, ну что ты опять устроила? — нагнал меня Маркос уже на улице. — Маркос, он нагло мне врет! — выпалила я. — О чем с ним говорить? — Но это же твое наследство! — недоумевал Маркос. — Мне не нужно наследство, — отрезала я, глядя перед собой. — Я найду Бласа, и он будет самостоятельно распоряжаться своими средствами. — Твоими средствами, — поправил Маркос. — Мне не нужно ничего, — передернула плечами я. — Только найти Бласа. Я услышала тяжелый вздох Маркоса. — Взяла бы хоть письмо. Вдруг там что-то важное? — Ты так уверен, что это письмо он написал? — фыркнула я. — А ты уверена, что нет? — ответил вопросом на вопрос Маркос. Я ответила не сразу. — Нет, — буркнула я. — Не уверена. Поэтому забрала его. Я достала из заднего кармана джинсов запечатанный конверт. — Оно у тебя? — обрадовался Маркос. — Вскрой его. Я покачала головой. — Нет, вскрывать не буду. Пусть лежит. — Ты даже не посмотришь, что написал тебе Блас? — удивился Маркос. — Зачем? — резко отозвалась я. — Прочитаю, когда найду его. — Но почему не сейчас? — Как ты не понимаешь, Маркос? — с досадой ответила я. В самом деле, как можно было не понять, что я страшно боялась. Боялась найти в этом письме слова, которые лишат меня последней надежды. Вслух, однако, сказала не это. — Это письмо имело для меня значение, пока я думала, что он мертв, — сухо ответила я, не оборачиваясь. — Теперь я знаю, что он жив, и только это имеет значение!