По-волчьи жить

Как лиана сплетен, вьётся Закон, в обе стороны вырастая: Сила Стаи в том, что живёт Волком, сила Волка — родная Стая. Р. Киплинг И вдруг я начала понимать. Понимать, кто я на самом деле. Вот забавно, за то время, что я потратила, пытаясь разгадать, каким был настоящий Блас, я напрочь позабыла, какой была настоящая я. Столько раз я примеряла на себя обличия Бласа, что совсем потеряла свое. Кто я? Одинокая волчица? Одинокий брошенный на дороге щенок? Или девочка со смешными детдомовскими косичками, готовая задушить своей заботой каждого, кто в ней нуждается? Я больше не была никем из них, и мне приходилось заново искать свое лицо. Такое удивительное вторичное знакомство с самой собой. Медленно, словно слепая, я спустя столько месяцев нащупывала землю под ногами и осторожно двигалась в смутно знакомом направлении. Столько времени я отчаянно вспоминала, кто я, и не находила, не догадываясь, что меня прежней больше нет и быть не должно. Куколка давно превратилась в бабочку, а я все тщетно рылась в сброшенном коконе, тщетно пытаясь отыскать останки. Смерть Бласа стала двойной потерей: вместе с ним я похоронила и оплакала прежнюю себя. Мне казалось, что для меня все кончено, — вот почему я так злилась на Бласа. Он убил меня своей смертью и даже не скорбел по мне. Одного я не знала: вместе с Бласом я умерла, вместе с ним и воскресла. Воскресла не в понимании вечного возвращения, не как феникс, что возрождается из пепла. Нет, я воскресла в новом теле и с новым лицом — только сердце во мне билось прежнее. Я смотрела в зеркало — и не узнавала, я стыдилась своего нового лица, скрывала его за волосами и отворачивалась ото всех, чтобы они не заметили перемен. Но они замечали, то и дело напоминая мне о моем уродстве. И я стала бежать ото всех, бежать от самой жизни, не понимая, что там, где нет жизни, царит только ненавистная мне смерть. И вдруг ни с того ни с сего во мне нашлись силы остановиться и повернуть назад. Стал ли тому причиной Блас, который не испугался перемен во мне, и лишь пытливо вглядывался, пытаясь заново узнать новую меня. Или это была умница Луна, показавшая мне, что перемены эти естественны, и новая «я» богаче и шире прежней. Но я приняла себя, приняла такой, какая есть: гневной и рассудочной, нелюдимой и настойчивой. Без тормозов, без полумер, без -измов и прочих границ. До сих пор эти перемены проявлялись во мне через ненависть, обиду и протест, но что если направить эту энергию в другое русло? Какой силы должна быть любовь, противоположная моей ненависти? Безудержной должна была быть радость, противоположная моему отчаянию. Я вдруг осознала, что вовсе не потеряла, а приобрела, просто не умела еще управляться со своей новой мощной жизненной силой. Нужно лишь научиться — нет причин бежать. Пришла пора возвращаться к жизни. Возвращаться после тяжелой изматывающей войны домой. Возвращаться домой с победой. Победа не была внезапной: я карабкалась, соскальзывала и снова возвращалась, чтобы подобраться ближе. Это было трудно и неудобно, и мне не хотелось этой борьбы, но я продолжала сопротивляться и заставляла себя вспоминать. Я вспомнила, как оплакивала Бласа, как проводила у его постели каждый день много часов подряд, сжимая его руку и умоляя не умирать. Уходила лишь ночью, а днем не сводила с него глаз в страхе пропустить момент, когда он очнется. Я готова была отдать жизнь за шанс снова поговорить с ним. За одно прощальное объятие. Я вспомнила, сколько сделала для меня Марисса, как она принимала любую мою беду, словно свою собственную. Вспомнила, как она вытаскивала меня из всех передряг, как она отменила гастроли, узнав, какое страшное горе свалилось мне на плечи. Туман рассеивался постепенно, но я стала узнавать знакомые очертания прежнего мира, который видела другими глазами. Трудно было поверить, что все еще можно исправить, но во мне еще теплилась эта вера — наверно, такая же бессмысленная, как все мое отважное путешествие назад, к себе самой. Я почувствовала, что могу творить чудеса, хотя на вопрос «зачем?» по-прежнему ответить не могла. Это так же бессмысленно, как ходить по воде, но сделав первый шаг, я уже не смогла остановиться. Я пошла, потому что должна была. Не кому-то или чему-то и не потому, что если сдамся, снова уйду под воду. Это не страх утонуть, потому что я знала, что меня подхватят. Просто теперь, когда вода под моими ногами окрепла и держала меня, я не могла дать слабину и разрушить чудо. Без чуда моя жизнь снова стала бы бессмысленной, а в этой непрестанной борьбе жизнь обретала смысл, даже если и казалось, что никакого смысла в этом нет. Я верила, что пока иду, у меня будут силы идти и что если отчаянно искать себя, однажды найдешь. Правда, снова потеряешь, потому что каждый миг, каждую новую смерть, каждую новую жизнь, каждое новое предательство и каждое новое открытие — прежняя я буду умирать, и придется начинать поиск сначала. Я катила тяжелый камень в гору и знала, что это неблагодарный труд, что он будет то и дело соскальзывать вниз, и я вряд ли докачу его до вершины, но все же терпеливо возвращалась за ним и снова поднимала его в гору. Впервые за долгое время я снова чувствовала, что я на вершине. Я прекрасно осознавала, что это ненадолго. Очень скоро мне придется начинать этот путь сначала, но меня это больше не пугало. Я ощутила, как капля за каплей жизнь снова наполняет мои вены. Мое зрение стало различать буйные краски, которые дарила природа, мне стало легко смеяться, и в моем смехе больше не было желчи. Я по-прежнему остро чувствовала всю боль и всю радость окружавших меня людей, но мне больше не хотелось от них сбежать и спрятаться. Мне захотелось смело выйти навстречу и впитать каждой клеточкой всю трагедию и всю безудержную радость мира, жадно выпить до дна каждый миг. Больше никаких грез, никаких воспоминаний, потому что прошлое прошло, а будущее еще не настало. Все, что у меня было, — это настоящее, остальное забрала смерть. Я полюбила себя и полюбила «сейчас». В этом была жизнь, в этом — единственное оружие против смерти, и в этом было мое чудо. *** — Итак, труд превратил обезьяну в человека, Линарес, ты готова к перевоплощению? — бодро вопросил меня Блас, ступая на траву стадиона, где я ожидала его уже минут пятнадцать. Прошло около недели с нашего последнего разговора. Блас отчаянно пытался выполнить обещание и ежедневно старательно изнурял меня до состояния нестояния, но я по-прежнему каждый вечер появлялась на стадионе. Не из страха перед наказанием. И не потому что горела душой за честь колледжа, разумеется. — Говори за себя, Блас, я лично никогда не была обезьяной. Я снова называла его привычным именем. Мне больше не было нужды называть его Рики Фара: Блас, которого я знала и в которого верила, снова вернулся. Столько времени я потратила в бесплодных попытках увидеть его настоящее лицо, понять, какое из лиц — настоящее. И ни разу до сих пор мне не пришло в голову, что каждое из них — это и есть настоящий Блас. Он, как куртка на подкладке: не разорвешь пополам и не станешь носить наизнанку. То, что снаружи, — защищает тебя от дождя; то, что внутри — греет в промозглую погоду. Жестокий и заботливый, бесчувственный и ранимый, беспринципный и честный. Если я приму его, то приму со всеми прочими лицами. Если отвергну, то отвергну и то его обличье, которое стало мне всех дороже. И я выбрала последнее. — Верно, Линарес, до примата тебе еще расти и расти… Что ж, начнем с твоего любимого: тридцать отжиманий. Надеюсь, ты догадалась размяться, пока меня ждала? Я состроила гримасу и поплелась выполнять упражнения. — Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, — отсчитывал Блас спустя, наверно, час изматывающих тренировок. Он стоял рядом и пристально следил за мной, пока я тщетно пыталась подтянуться на руках. С тех пор как уволили Тореса, я практически не прикасалась к гирям, и мышцы стали рыхлыми, а руки не слушались, так что я бессмысленно болталась на турнике, тщетно пытаясь подтянуться хотя бы еще раз. Блас, не скрывая насмешки, продолжал отсчитывать семнадцать. Я прикрыла глаза, чтобы не видеть его довольного лица, а в ушах продолжало звучать «пятьдесят один, пятьдесят два, пятьдесят три» — приглушенно, из далекого прошлого. Я вспомнила занятия со старым мексиканцем, когда думала, что больше никогда не услышу голос Бласа. Я мечтала, чтобы Блас снова очутился рядом и встал вот здесь, рядом, чтобы снова привычно смеяться надо мной, — живой и невредимый. И вот случилось чудо: я снова слышала Бласа, и когда закрываешь глаза, можно даже представить себе, что не было этого мучительного года разлуки. Все вернулось на круги своя, и хотя все тело ломило после изнурительной тренировки, а Блас продолжал вести себя как свинья, я ощущала неудержимую ликующую радость. За всеми этими событиями, обидой на него и на весь мир, занятая акциями протеста и забастовкой, я как-то совсем упустила одну очень важную вещь: Блас снова дышал. В ушах у меня триумфальной музыкой отдавалось биение его пульса. Я словно наяву видела, как его сердце, когда-то обездвиженное комой, вновь сокращается и расслабляется под действием электрического импульса. И плевать было теперь, что за язвительную мину он там строил. Мне было довольно, что он снова говорил со мной. — Линарес, ну что ты делаешь, — устало вздохнул Блас, когда я свалилась без сил на траву. — Я уже неделю бьюсь над тобой — и все безрезультатно! Тебя что, всему придется заново учить? Странно, что тебя вообще допускали до Универсиады в прошлые года. — И давали первые места, — из последних сил я подняла указательный палец. — Можешь садиться за мемуары. Ты в такой физической форме, что сейчас тебя и коала обскачет. — Тогда ради чего все это? — я повернула голову к нему. — Зачем ты записал меня на Универсиаду, если не верил, что я способна победить? Блас насмешливо посмотрел на меня сверху вниз. — Твоя подружка беспокоилась, что ты зациклилась на поисках моего тела, и слезно умоляла меня придумать что-то, чтобы отвлечь тебя. А я не хотел, чтобы ты меня искала. Вот и весь секрет. Я вспомнила, с каким виноватым видом Марисса тогда восприняла новость о предстоящей Универсиаде. Она все твердила тогда, что опекун это придумал ради моего же блага и уговаривала меня согласиться. Стало быть, Блас не врет. — А теперь уже отступать некуда: заявка подана. Так что если не хочешь уронить честь школы, живо на турник. — Меньше всего меня волнует честь школы, если честно, — процедила я сквозь зубы, усилием воли заставляя себя подняться на ноги. — Да и тебе она, по-моему, тоже до лампочки. — Как можно, Линарес? Если тебя не волнует школа, подумай о своем достоинстве. Ты готова провалить испытание у всех на глазах? Ах да, впрочем, тебе же не привыкать… Я следила за ним, едва сдерживая усмешку. — Конечно, не привыкать, Блас. Я привыкла, что рядом есть тот, кто по-настоящему верит в меня и укрепляет в трудную минуту, — проникновенно произнесла я. Блас навис надо мной и смерил изучающим взглядом. Мне уже был знаком такой. Сейчас он подожмет губы, и на его щеках появятся невинные ямочки, а глаза станут прозрачно-голубые. И весь этот ангельский лик так не вяжется с металлическим голосом, которым он произнесет:  — Ну, размялась, Линарес? Теперь можно и приступить к занятиям! Я была уже наготове, поэтому недовольства не выразила, хотя все тело молило о пощаде. Вот уже неделю я развлекала себя подобными изречениями, а Блас увеличивал время тренировок или выдумывал еще что похуже. Но я не собиралась останавливаться: все наказания мира стоили этой секундной растерянности на лице Бласа, когда я говорила что-то подобное. — И всего-то час на разминку? Так рано приступаем к занятиям? — Не проблема, дам тебе еще круг! Такой энтузиазм надо поощрять. — Блас, уже половина десятого! — А что такое? Неужели устала? Я промолчала. — Десять кругов вокруг стадиона, — довольно ухмыльнулся Блас и отошел в сторону. Я послушно стартовала. Где-то на третьем круге ноги у меня стали заплетаться, и я всем весом приземлилась на лодыжку. Я перекатилась на спину и скорчилась от боли. Блас даже не шевельнулся. Может, я слегка переигрывала, а может, я слишком часто за эту неделю проделывала эти шутки — и он перестал вестись. Первые раз он даже проверил мое запястье, хотя едва ли резкий рывок на себя можно назвать заботой. Но я не успела правильно среагировать — и с тех пор мои травмы мало его заботили. Даже если бы и заботили — это мало что доказывало бы. Он все-таки нес юридическую ответственность за мое здоровье не только как опекун, но и как преподаватель. Однако мне хотелось видеть на его лице это секундное замешательство. Хотелось, чтобы он опустился со мной рядом. Его присутствие больше не приводило меня в ужас и не вызывало неприязнь. Когда он приближался, я ощущала тепло его тела — так не похожее на холод реанимационного отделения. Мне хотелось слышать его голос — так не похожий на тишину, которая когда-то служила ответом на мои отчаянные вопли. Каждый раз мне безумно хотелось обнять его — просто чтобы ощутить, как он отталкивает меня. Чтобы стереть из памяти те минуты, когда я сжимала в руках его послушное безвольное тело. — Линарес, в это время суток, говорят, очень вредно загорать. Можно получить еще десять кругов. Блас все-таки удосужился подойти поближе. — Я подвернула лодыжку, — провыла я и скорчилась от боли. Блас изобразил на лице беспокойство и вдруг протянул руку. — Это может быть очень серьезно, давай я помогу тебе встать. Нашел дуру. — Нет, Блас, я не смогу встать, у меня же сломана лодыжка! Блас резким движением схватил меня за локоть и мигом поднял на ноги, едва я успела сообразить, что происходит. — Нужно очень постараться, чтобы сломать лодыжку, — уронил он, с насмешкой наблюдая, как я судорожно изображаю запоздалые муки. — Притча про мальчика и волков тебе известна? — Это та, где мальчик попадает в волчью стаю и учится жить по-волчьи? Блас замер, окидывая меня пытливым взглядом, словно моя не слишком-то умная шутка встревожила его. — Нет, это «Маугли», — спустя пару мгновений произнес он как ни в чем не бывало. — Еще десять кругов за обман. Я бы на твоем месте сдался, Линарес, пара таких шуток — и твоя тренировка протянется до рассвета. Я как раз хотела отпустить шпильку про рассвет, но подумала, что в словах Бласа все-таки есть разумное зерно. Я наматывала десятый круг, когда внезапно боковым зрением увидела какой-то отблеск позади. Сперва даже не придала значения — настолько изможденной я себя чувствовала, но секунду спустя со мной поравнялся… Хорхио. С ума сойти! Этот еще откуда взялся? Впрочем, все вопросы отошли на второй план, когда я поняла, что в руках он держит самый настоящий горящий факел. Ума не приложу, где он его откопал, но факел выглядел очень правдоподобно, будто изготовленный для декораций к какому-нибудь средневековому фильму. Я остановилась как вкопанная и вылупилась на него, в то время Хорхио как ни в чем не бывало продолжал свой бег с факелом наперевес. Он выглядел до того комично, что я расхохоталась, — и тут же согнулась пополам, уже от боли. Натруженные мышцы не выдерживали дополнительной нагрузки на пресс. Вечернюю тишину прорезал оглушительный звук свистка. — Уэсли! — подлетел к нему разъяренный Блас. — Ты что творишь? Отчего-то при виде его рассерженной физиономии мне стало еще смешнее. Хорхио подскочил от неожиданности, хотя сомневаюсь, что он действительно не ожидал. — Как это что? Я на тренировку пришел, — с гордостью заявил он, приостанавливаясь. Блас изменился в лице. — Неужели! Тоже участвуешь в Универсиаде? — вкрадчиво поинтересовался он. — Я полагал, в соревновании принимает участие только один человек от школы… — А вот это ваша недоработочка, — цокнул языком Хорхио. — В соревновании-то, может, и один. Но это ж универсиада! Кто будет с факелом бежать, вы не подумали? А Хорхио подумал. Меня одолевал новый приступ хохота, но Блас так зыркнул в мою сторону, что я невольно поперхнулась и замолкла. Похоже, бедолага искал в себе последние крохи самообладания. — Уэсли, — сахарным голосом обратился Блас к Хорхио. — Пойдем-ка со мной, мне нужно написать тебе замечание. — Замечание? — с притворным ужасом завопил Хорхио и взмахнул факелом в опасной близости от лица Бласа, что заставило того резко отпрянуть. — О нет, только не это! Прошу, синьор Эредиа, пощадите! Чем я заслужил порицание? Денно и нощно тренируюсь, дабы не уронить честь нашей школы! Все-таки подслушивал наш разговор, паршивец! Кажется, Блас это тоже понял. — Отдай мне факел. — Ох, как вы это сказали… — с благоговейным трепетом воскликнул Хорхио. — Прямо пробрало до костей. Как это у вас получается? Знал я одного такого учителя — всегда говорил таким вот загробным голосом. Отличный педагог был — прямо как вы! Учитель года!  — Довольно! — рявкнул Блас и попытался вырвать факел силой, но Хорхио ловко увернулся. — Отдай сейчас же факел! Это не игрушки! — Да разве же я не понимаю? — пафосно возопил Хорхио и прижал свободную руку к груди. — Конечно, это не игрушки! Это же символ универсиады! Ее пламенная душа! — А ну отдай сейчас же! — снова ринулся за факелом Блас, но Хорхио снова не дался и припустил бежать. К моему изумлению, Блас погнался за ним, и мне ничего не оставалось, как пуститься следом, хотя ноги меня уже едва держали. Блас постепенно нагонял Хорхио, несмотря на проворность последнего, так как ему приходилось удерживать над головой увесистый факел. Внезапно Хорхио резко сменил направление и метнулся к кустам. Нырнув в заросли, он на мгновение пропал из вида вместе с пламенем. Блас остановился, в растерянности вглядываясь в темноту. — Не меня ищете? — почти тут же раздался знакомый голос позади. Мы с Бласом обернулись как по команде. На нас с широкой ухмылкой взирал все тот же Хорхио, или, точнее… Я не могла разглядеть его в темноте, но по какой-то неуловимой интонации в голосе вдруг поняла, что это был Ал. Блас едва ли сумел бы это определить, и теперь в изумлении осмысливал чудесное перемещение Уэсли. Я снова прыснула в кулак, благословляя полумрак, который успел опуститься на поле. Тем не менее, мне не удалось избежать нежелательного внимания. — Это ведь ты их подговорила, не так ли? — тихим, но угрожающим тоном произнес Блас, наклоняясь ко мне. Судя по слову «их», он все-таки догадался что к чему. Он с досадой вновь повернулся к кустам, но было поздно. Хорхио явно удалось ускользнуть. — Блас, на такое даже у меня фантазии не хватит, — честно ответила я уголком губ, но не думаю, что он мне поверил. К счастью, его больше заботило другое. — Куда вы дели факел? — Какой факел? — вытаращил глаза Ал. Блас отвернулся от него и сделал пару шагов к кустам, всматриваясь в заросли. Видимо, ему не хотелось выставлять себя на посмешище и лезть в кусты. Дураку ясно, что Хорхио погасил факел и успел скрыться. Интересно, кстати, как ему удалось сделать это так быстро? — Ты пойдешь со мной, — принял решение Блас, позабыв про меня, и попытался схватить Ала за шкирку. — За что? — В кабинете узнаешь, за что. — Не пойду я с вами… Предъявите ваши претензии при свидетелях! Ал кивнул на меня. Я поперхнулась от возмущения. Все-таки приплели! — Твой братец нарушает правила безопасности, бегая по полю с факелом. — С чем? — округлил глаза Ал. — Лухан, какой еще факел? В этот момент я ненавидела обоих братьев. Не было сомнений, что они развели этот цирк, чтобы спасти меня от Бласа, но кто их просил? Теперь я вроде как была обязана подыграть, да и что мне оставалось? Не становиться же подпевалой старосты. — Не видела факел, — вяло побормотала я, но Блас отмахнулся от меня как от назойливой мухи. — Мне довольно того, что видел я. И одно то, что ты бродишь по территории колледжа после десяти вечера, уже достаточно веское основание… — Это пока я брожу, — подмигнул Ал. — А как докажем завтра? Покажем директору съемку, на которой после десяти староста бродит по территории со школьницей? Вопреки логике, от злости вскипела почему-то я. Блас оставался на вид спокойным. — Я подтвержу, что оказалась здесь по своей воле! — Голос принадлежал мне, что изрядно удивило всех присутствующих. — Проваливай на все четыре стороны, Уэсли, и не вздумайте здесь больше появляться со своим братцем. Я вашей помощи не просила! На миг на поле установилась идеальная тишина, которую внезапно разорвали аплодисменты Бласа. — Отличный спектакль, Линарес, но не думаю, что это поможет тебе уйти от ответственности. Как, впрочем, и твоему верному рыцарю. Ты ведь из Англии прибыл, я верно помню? Альфредом Великим себя возомнил? — Разве что скроется от вашего львиного сердца, мой король? — с деланным смирением склонил голову Ал. До меня не сразу дошло, отчего Блас так взбесился. — А ну пойди-ка сюда! — он вновь попытался схватить Ала, но тот снова легко увернулся. Я повисла на Бласе, чтобы помешать ему устремиться за ним. Блас выглядел настолько разъяренным, что, казалось, догонит — убьет. Блас легко сбросил меня, и я приземлилась на траву. Не слишком удачно. Блас даже взглядом меня не удостоил, с досадой глядя Фреду вслед. Затем с разъяренным видом повернулся ко мне. — Ты всем уже растрепала мое имя, да? — выплюнул он с досадой. Я молча сидела на траве, тщетно пытаясь разогнуть колено. Измученная столь усиленными тренировками, я не успела вовремя сгруппироваться, и теперь ногу странно сводило судорогой. Бласа, однако, заклинило на своем, и он мало что замечал. — Ричард Львиное Сердце — какой тонкий намек! Это ты ему сказала? Говори сейчас же! Ты? — Блас, я понятия не имею, откуда они взялись, — рассеянно отозвалась я, озабоченно прощупывая свою ногу. — Мы вообще не общаемся. Это была их личная инициатива. — Что-то ты не выглядела удивленной. Тебе было слишком весело, чтобы я поверил в твою непричастность. Я удивилась до того, что даже про ногу на миг забыла. — Ты думаешь, я решила поглумиться над тобой? — А чего еще от тебя можно ожидать, Линарес? — устало вздохнул Блас. Я покачала головой. — Блас, я смеюсь не потому, что хочу поиздеваться над тобой. Я смеюсь, потому что счастлива. — Счастлива, — передразнил меня Блас с непередаваемым сарказмом. — Счастлива. — И что же тебя так радует, если не секрет? — Я счастлива, потому что ты не умер, — просто и искренне ответила я. Как он, когда признался, что пронес тарелку с супом через всю школу. Я больше не прибавила ничего, но этого было довольно, чтобы на лице Бласа вновь промелькнула растерянность. Может, просто хотелось так думать, но мне показалось, что он был даже тронут. Он не мог не понять, как много сути я вложила в эти слова. Не имел права он делать вид, будто я всего лишь досадное препятствие на его пути к наследству отца. Словно и не было скандалов в его квартире, где он выворачивал передо мной всю душу, не было задушевных разговоров в минуты, когда я давала слабину. Он не мог просто перечеркнуть все это и надеяться, что я попросту обижусь и вслед за ним стану принимать безразличный вид. Нет, теперь все изменилось. Позади были гнев, обида и отрицание. Во мне лучилась и переливалась радость воскресения. Близкий и родной, которого я считала умершим — вот он, жив. Радостная весть рвалась из груди, хотелось прокричать всему миру, что жизнь вовсе не так уныла и безысходна, какой ее почитают. Близкий и дорогой мне человек воскрес, с ним воскресла и я, и, казалось, подняли головки все цветы, случайно проклюнувшиеся посреди футбольного поля, воспряли духом деревья вокруг, доселе понуро склонявшие свои ветви к земле. До меня наконец-то дошло! Дошло до самого сердца — это чувство, что тот, кого я потеряла, нашелся и снова рядом. Сколько времени по инерции я продолжала хоронить его на задворках своей памяти? Сколько времени я упустила зря? Но прежнее прошло. Жизнь бушевала во мне, и мне отчаянно хотелось заразить ею Бласа. Мне как будто это и удавалось. Когда он стоял там и наблюдал за моими потугами обмануть его и напугать, мне казалось, что он впервые за долгое время едва сдерживает смех. Искренний смех, может, чуть снисходительный, как в старые добрые времена, когда я влетала в его кабинет с очередным предложением сделки. Вот и сейчас он взирал на меня с выражением крайней сосредоточенности, словно пытался вычислить, что у меня на сердце. Наконец, он утомленно провел рукой по лицу и резко отрубил: — Так, поднимайся, Линарес, на сегодня тренировка окончена. — Нет, погоди, — я по-прежнему сидела на траве, глядя на него снизу вверх. — Я хочу, чтобы ты понял. Я действительно не издеваюсь. — А жуки колорадо перестали портить картофель и перешли на фастфуд. Все сказала? Подъем.  — Эй, отпусти! — рассердилась я, едва не вскрикнув, когда он силой рванул меня вверх. Блас от неожиданности выпустил мою руку, и я сильнее прижала икру к бедру, чтобы не чувствовать боли. Блас нахмурился. Снисходительную усмешку словно ветром сдуло. — Мне надоели твои выходки, Линарес. А ну поднимайся! Он за шкирку поднял меня на одну ногу, чем вызвал новый приступ боли во второй. — Да серьезно тебе говорю, дубина! — с досадой стукнула я его по плечу. — Ноге больно! — В учительской сразу полегчает, — пообещал Блас и волоком потащил меня к школе, однако я лишь смогла прыгать за ним на одной ноге — вторую по-прежнему сводила судорога. Блас остановился и поглядел на меня с меньшей долей уверенности. — Я не могу идти, соображаешь? — Линарес, тебе не надоело? Я сказал тебе прекратить эти выходки. А ну шевели ногами! — Да не могу же, — я оттолкнула Бласа и снова повалилась на траву, едва не взвыв, когда нога в падении чуть разогнулась. Блас устало вздохнул и провел ладонью по лицу. — И что ты предлагаешь? Может, на руках тебя нести? — Можешь оставить меня здесь, — огрызнулась я. Блас с сомнением покосился на меня. Кажется, мне все-таки удалось убедить его, что на сей раз я не симулирую. Внезапно он шагнул ко мне и протянул руку. Я с подозрением поглядела на него, прикидывая, не собирается ли он ее убрать, чтобы я снова клюнула поле носом. Но, похоже, он действительно мне поверил. Я попыталась опереться, но мне приходилось прижимать ногу слишком сильно, чтобы не чувствовать боли. Как только я начинала ее разгибать, мне сразу хотелось вопить. — Мне что, в самом деле тебя нести? — разозлился Блас. — Еще чего! — я плюхнулась обратно на траву. — Я останусь здесь, пока не пройдет! Иди спать. — Замечательная идея, Линарес! Скажи, как живется с мозгом улитки в такой большой голове? — Это просто судорога, у меня такое бывает. Скоро пройдет. — Некогда мне ждать, пока пройдет, — отрезал Блас, нервно поглядывая на школу. Очевидно, угроза Ала рассказать о нашем ночном бдении Дунофу все-таки обеспокоила его. Я как раз придумывала достойный ответ, когда Блас вдруг нагнулся и резким движением подхватил меня на руки. Я завопила от боли и инстинктивно вцепилась ему в плечо: нога с щелчком разогнулась и спустя мгновение я почувствовала, что судорога прошла. Сустав свободно ходил в коленной чашечке, однако Бласу я об этом не сказала. Я позволила ему нести меня до самого крыльца. Он нес меня с совершенно невозмутимым видом, как будто держал в руках пальто или платье, которое нельзя помять. Я тоже усиленно изображала равнодушие, однако мне это давалось с трудом: я испытывала странную гамму чувств, ощущая его ладонь на своей спине и вдыхая знакомый запах его одеколона. Мне пришлось держаться за него, дистанция сократилась до предела, сердце холодело от страха, а кровь приливала к щекам. Мне было жутко неуютно и одновременно привычно, словно Блас всегда только и делал, что таскал меня на руках. Вдруг мелькнула мысль, что по сути так и было. Через всю мою недлинную жизнь он пронес меня у себя за пазухой, пытаясь укрыть от всех проблем под полой своего пиджака. Я то и дело высовывалась, вырывалась, воевала, грозила, а он только терпеливо — а иногда не слишком терпеливо — запихивал меня поглубже под полу и продолжал идти. Вот и теперь, лишь только мы достигли крыльца и Блас остановился, решая, каким образом открыть дверь, я поспешила соскочить на землю. Блас попытался было мне помешать, однако заметив, что я свободно двигаю ногами и руками, сам разомкнул объятья и в недоумении уставился на меня. Я постаралась надеть на лицо самую самодовольную ухмылку из своего арсенала. — Все прошло, — развела руками я с таким видом, чтобы он ни в коем случае не подумал, что у меня вообще что-то болело. Блас заиграл желваками, но произнес он довольно спокойно: — Линарес, ты прекратишь свои дурацкие игры? Ты действительно думаешь, что твои глупые розыгрыши могут вывести меня из равновесия? — Я не пытаюсь вывести тебя из равновесия, Блас. Твое равновесие меня вполне устраивает… — Прекрати ерничать! Твои приколы потеряли свежесть и оригинальность еще два года назад. — Блас, никакие это не приколы, как ты не можешь понять? Блас устало вздохнул и смерил меня снисходительным взглядом. — Тогда к чему весь этот спектакль? Я поправила куртку от костюма и потеребила молнию, прежде чем ответить. — Чтобы доказать, что твои притчи не работают. Сколько бы я ни кричала о волках, ты всегда будешь приходить мне на помощь. И за это я тебе благодарна. *** На следующий день я первым делом нашла в коридоре Хорхио и Ала. — Вы одурели? — набросилась я на них. — Кто вас просил вмешиваться? — Тихо-тихо! — замахал руками Ал. — Что ты так шумишь? Тебе-то что? Это наши с Эредиа счеты. Ты вообще ни при чем. — Да уж конечно! Сводили бы с ним счеты на перемене. Теперь он думает, что я с вами заодно! — Так давай с нами, — подмигнул Ал. — Раз уж все равно думает. — Еще чего! Я вашей помощи не просила, и мне вашей самодеятельности не нужно. Сама с ним разберусь. — Видели мы, как ты разбираешься, — хмыкнул Хорхио. — Если бы не мы, он бы тебя до полуночи мочалил. — А вот и нет, — возразила я, не слишком, впрочем, уверенно. — Блас под контролем. Я легко могу найти на него управу. — Вот как? — насмешливо протянул Ал. — Тогда срочно ищи, потому что он идет к нам. Я обернулась и с досадой поморщилась, сообразив, что Блас снова застал меня в обществе близнецов. Впрочем, даже если бы я их избегала, это вряд ли бы его убедило в моей благонадежности. — А, вся шайка в сборе, не так ли? — довольно протянул Блас. — Доброе утро, Блас! — жизнерадостно закивал Ал. — Как спалось? Успел вздремнуть часок после изнурительных тренировок? — Такая забота не может не породить ответной! Я пришел вас уведомить, чтобы вы не планировали ничего на этот вечер. Я отпустил уборщицу, так что драить унитазы сегодня придется вам. — Унитазы! — восторженно воскликнул Хорхио. — Как я люблю это изобретение человечества! Ему можно найти столько разных применений. — Только попробуй, Уэсли, — холодно отозвался Блас. — Еще один фейерверк и прочие ваши идиотские шутки — и вы вылетите из этого колледжа со скоростью пушечного выстрела. Я уже говорил с директором, и он меня поддерживает. — Какие шутки, Блас! — возмутился Ал. — С унитазами не шутят! — Но спасибо за идею! — Хорхио подмигнул Алу, и они оба улыбнулись какой-то грустной улыбкой. Словно вспомнили что-то. — Тебя, Линарес, это тоже касается. С тренировками перерыв на сегодня. — Почему? — неожиданно вырвалось у меня. Кажется, я не сумела скрыть своего разочарования. — Потому что. Сегодня. Ты трудишься. На благо общества. Так понятнее? — Я это. Уже. Поняла, — передразнила я его отрывистый тон. — А потом я должна тренироваться, разве нет? Я в ужасной форме! — Найми себе личного тренера, Линарес. Я должен каждый вечер на тебя тратить? — Ты куда-то уходишь? — насторожилась я. — Естественно, я ухожу. У меня завтра выходной. — А кто же будет с нами? — Ал был явно разочарован не меньше моего. — А с вами будет дежурный охранник, — ухмыльнулся Блас. — Можете придумывать какие- угодно фокусы, спектакль все равно пройдет мимо меня. — Как-то вы рано сдаетесь, сеньор Эредиа, — не слишком довольно буркнул Хорхио. — Я попросту не принимаю бой, — фыркнул Блас. Прозвенел звонок. — А теперь живо на урок. И если вы опять что-то выкинете на литературе… — Блас, — очень серьезно перебил его Хорхио. — Мне кажется, тебе надо как следует поработать над своей речью. Немного неграмотно говорить «выкинете». Правильно говорить «выбросите». И с королевским достоинством братья зашли в класс. Я не сдвинулась с места — отчасти потому что по-прежнему не теряла надежды доказать Бласу, что я близнецами не вожусь, а отчасти потому что меня мучил другой вопрос. — Ты куда-то уходишь? Я не могла избавиться от чувства тревоги. — Тебе нужен персональный звонок, Линарес? — Я сейчас иду. Просто скажи, ты же вернешься? — споткнувшись, вымолвила я. Пару секунд Блас смотрел на меня, пытаясь, очевидно, вникнуть в суть моего вопроса. — Линарес, мне теперь за каждый свой выходной отчитываться? — Нет. Только за этот. — И с какой это стати, можно поинтересоваться? — С такой, что ты до сих пор не оставлял колледж даже в выходной. — Какая наблюдательность. Из этого следует, что теперь я должен у тебя отпрашиваться? — Просто пообещай, что вернешься, — буркнула я. — Я не хочу, чтобы ты ушел как тогда. — Вот оно как, — понимающе закивал Блас с кривой и жестокой усмешкой. Казалось, ему нипочем была ни моя невиданная прежде искренность, ни добродушие. Все человеческое отлетало от него, как мячик от стены. А может, он просто действительно не мог поверить в мою искренность? — Я не смеялась над тобой и не буду смеяться, обещаю. Я никому не рассказала о твоем прошлом и не расскажу. Понятия не имею, откуда близнецы прознали о твоем имени. Может, это вообще совпадение. Ричард — не обязательно означает Рикардо… Лицо Бласа, казалось, немного смягчилось при виде моего волнения. — Линарес, прекрати нести околесицу, — он устало перебил меня и, деловито закатывая рукава рубашки, небрежно бросил: — Я не собираюсь уходить. Тем более из-за ваших глупых розыгрышей. Как тебе вообще такое в голову пришло? Я пробуду здесь ровно столько, сколько потребуется, и уйду — а я уйду, — подчеркнул он, — ровно тогда, когда нужно мне. Тебе пора на урок, Линарес, а вечером ты пойдешь на отработку. У меня не будет возможности проследить за тобой, но поверь мне, если я обнаружу, что ты отлыниваешь… — Успокойся, Блас, я приду на отработку. Ты, главное, помни, что мне пообещал. *** Разумеется, я не выполнила обещание. Я подкараулила Бласа за воротами колледжа — там, где он уж точно не ожидал меня встретить. Охранников на месте, как всегда, не было. Откровенно говоря, с тех пор как наш колледж получил статус общеобразовательной школы, сбегать отсюда стало даже неинтересно — новый сторож постоянно где-то шлялся. Однако я благоразумно перелезла через забор, опасаясь скрытых камер на входе. Мне пришлось поболтаться на улице около получаса, и я уже испугалась, что Блас каким-то образом проскользнул мимо меня, когда, наконец, его внушительная фигура замаячила у ворот. Я с облегчением отметила про себя, что он не на машине, и, одновременно, меня это насторожило. Едва ли его квартира находилась в пешеходной доступности, да и в этом случае Блас бы вряд ли пошел пешком. Значит, либо он подцепил очередную малолетку, либо интуиция меня не подвела, и он запланировал на этот вечер что-то очень важное. Блас вышел за ворота. Я подождала пару секунд и осторожно двинулась за ним. Если он раскроет слежку, меня будут ждать не исправительные работы. Он убьет меня на месте и разрежет на маленькие кусочки. За размышлением, не слишком ли кровожадные у меня фантазии, я едва не упустила его, потому что он стремительно перешел дорогу (строго по переходу) и нырнул в переулок. Я не менее стремительно перебежала дорогу так, что меня едва не сбил грузовик, и, испугавшись, что он обернется, услышав сигнал машины, снова нырнула в ближайшие кусты. Он, однако, не обернулся, и когда я все же решилась выглянуть из-за стены дома, Блас был уже далеко. Я стала осторожно нагонять его. К счастью, он больше не оглядывался. Минут через десять я обнаружила себя там, где ожидала меньше всего: мы пришли на заброшенную свалку. Я уже знала это место, хотя не была здесь с детства и давно забыла, где оно находится. Здесь копилась вся подержанная мебель Буэнос-Айреса и железо самых разных видов. В детстве мы часто собирались здесь детдомовской компанией, потому что взрослые сюда не ходили и нас не доставали. Что и говорить, это было странное место даже для Бласа. Конечно, Мануэль рассказывал мне, в каких клоаках обитает Блас, но заброшенная свалка — это, пожалуй, банально. Все бандиты в детективах назначают встречи на свалке — Блас мог бы придумать что-нибудь поинтереснее, уж с его-то фантазией… Похоже, я не ошиблась: Блас действительно кого-то ждал. Я огляделась в поисках укрытия поближе. Раз уж мне подвернулась возможность проследить за Бласом, я была обязана подслушать его разговор, хотя не смогла бы сказать, зачем мне это нужно. Я больше не собиралась его шантажировать — да и он прекрасно знал, что я никогда не сдам его в полицию или что-то в этом роде. Но чем больше я узнавала о Бласе, тем увереннее себя чувствовала. А еще почему-то на сердце было тревожно. Я понятия не имела, с кем и зачем Блас назначает встречи на заброшенной свалке, и чем это может кончиться. Не то чтобы я думала, что ему грозит какая-то опасность, но стоило держаться поближе — вдруг ему все же понадобится моя помощь. Дождавшись, пока Блас отвернется, я обогнула на полусогнутых несколько железных покрышек и труб и подобралась к нему почти вплотную, но все же на безопасном расстоянии. Удобно примостившись за искореженным и прогнившим креслом, я постаралась бесшумно восстановить дыхание и уселась прямо на колени, зная по опыту, что на корточках долго не протяну. Впрочем, ждать особенно не пришлось: вскоре я услышала раздраженный голос Бласа: — Наконец-то! Сколько можно тебя ждать? У меня дел по горло. Я хмыкнула. Конечно, по горло: надо успеть назначить пару-тройку наказаний невинным первокурсникам и попортить кровь близнецам на отработке. Мне очень хотелось увидеть, с кем говорит Блас, но я боялась выглядывать из-за кресла. Блас стоял ко мне спиной, а вот его собеседнику не составит труда меня заметить. Внезапно мое сердце ухнуло куда-то вниз, когда я услышала знакомый дребезжащий голос, и тут же забыв об осторожности, я едва не рванулась вперед, чтобы выглянуть из-за кресла. — Эх, Рики, доживешь до моего возраста, тоже будешь плестись, как черепаха. Ножки уже не те, что раньше, сынок… — Не называй меня Рики. — А, прости, прости, — послышался шлепок, словно собеседник хлопнул себя по лбу. — Память тоже уже не та, эх… Блез ты теперь, да? Или как бишь тебя? — Блас, — вновь послышался недовольный голос Бласа. — А-а, точно-точно! Блас Эрегиа, да? — Фуэнтес, давай к делу, — судя по тону, Блас начинал терять терпение. — Твой специфический юмор я сейчас не оценю. Я подавила восторженный возглас, вовремя зажав рот ладонью. Я не ошиблась: это был голос Хосе.  — А я всегда говорил: без чувства юмора долго не протянешь, сынок. Я вот видишь, до каких лет дожил: а все почему? Потому что пошутить люблю… — Отлично, я понял. Вместе посмеемся, когда разберемся с делами, ладно? Чувство юмора от пули в лоб не спасает. — Ошибаешься… — мечтательно протянул Хосе, и я представила эту его задумчивую улыбку, которая так часто бродила по его лицу. Слова про пулю меня заинтриговали. Блас имел в виду что-то конкретное или решил пофилософствовать вслед за Хосе? — Мне пришлось выдать себя, — донесся до меня мрачный голос Бласа. — Эта малохольная не оставила мне выбора. — Это ты про мою сеньориту? Она чудесная девочка, не называй ее малохольной! Конечно, все мы в той или иной степени малохольные…  — Ты мне уже все уши прожужжал, какая она хорошая. Попробуй заставить ее ходить на занятия — я посмотрю, на сколько тебя хватит. — Все прогуливает? — охнул старик. Я представила себе, как он сокрушенно качает головой. — Ай-яй-яй, сеньорита, разве можно прогуливать уроки? В наше время и грамоте-то не всех учили… — Репетируешь? Не надейся, больше я тебя к ней не подпущу. После того, что ты выкинул в последний раз… — Да что уж я выкинул? — проворчал Хосе. — Не знаю, что ты выкинул. Но она стала копать с двойной активностью. Теперь я еще более уязвим. — Почему ты вышел из тени? — О, я тебе отвечу! Подружка Линарес сунулась в Харекс. Ее привели к Джонсу, и она выложила ему, что разыскивает Пабло Диаса. Она явилась туда в школьной форме! Теперь им не трудно сложить два и два. Все старания насмарку. Марисса ходила в Харекс? Кто еще мог сунуться туда? Внезапно меня как холодной водой окатило. Я же сама собиралась туда вместе с ней, но мы поссорились, и вопрос как-то сам по себе отошел на второй план. По крайней мере, так думала я. А Марисса, значит, все-таки сунулась в самое логово… Я даже не знала, сердиться мне на нее или начинать волноваться. Что это за Джонс, которому она перешла дорожку и причем тут школьная форма? И кто эти «они», которых так боялся Блас? — Ты не доверяешь Джонсу? — тем временем продолжал допрос Хосе. — Думаешь, они внедрили шпиона? — Я даже не уверен, что они знают о существовании Харекса — послышался раздраженный голос Бласа. — Но какая разница? Если об этом знает Джонс, рано или поздно узнают и они. А Линарес со своими подружками снова влезет куда не просят. Дело принимает слишком серьезный оборот, чтобы я мог ей это позволить. Я чуть сменила положение, чтобы видеть Бласа. Он явно не шутил, и теперь мне становилось по-настоящему за него страшно. Внезапно меня обожгла мысль, что я не первый раз слышала, о людях, преследовавших Бласа. Хосе и прежде говорил мне о чем-то подобном, но за всеми событиями эти смутные намеки как-то отошли на второй план. Блас был так убедителен, когда говорил, что бежал от меня и ни от кого другого, что мне эта версия показалась более правдоподобной. По сути, не трудно убедить человека в том, что он и так без конца пытается вбить себе в голову. Но теперь выходило, что Бласу и в самом деле грозила какая-то опасность… — Ты волнуешься за нее, а, Рики? — Не называй меня Рики! — Волнуешься — и вернулся, чтобы охранять ее, верно? — я услышала в голосе Хосе знакомые насмешливые нотки. — Неверно, — передразнил Блас. — Я вернулся, чтобы держать свое имя втайне как можно дольше. Кто-то должен следить, чтобы Линарес себя не выдала. Ты с этой задачей не справился. — Думаю, опасность миновала. Они давно забыли о тебе. — Я тоже так думаю. Но в этом колледже слишком много ушей. И языков. — Он уже давно в Северной Америке. Только такая чистая девочка, как моя сеньорита, могла верить, что ты жив, до последнего. — Лучше не напоминай мне, кто вселил в нее эту веру… — Да брось, Рики, — усмехнулся старик, и его голос больше не звучал наивно. — Ты же знал, что я ей скажу. Я никогда не скрывал своего мнения на этот счет. — Не называй меня Рики, — процедил Блас. — Я не думал, что ты меня ослушаешься. Ты всегда был мне верен. — Мальчик мой, не путай, — голос старика звучал неожиданно холодно и насмешливо. Я никогда не слышала таких интонаций у Хосе. — Я верен твоему покойному отцу, потому что многим ему обязан. Я люблю тебя, как родного сына, но здесь твой отец тебя не одобрил бы. Он хотел, чтобы вы с Лухан подружились. — Мне плевать, чего хотел мой отец. Я хотел остаться для всех мертвым и неуязвимым. А теперь мне приходится постоянно оглядываться и проводить каждый вечер в обществе твоей драгоценной Линарес — только чтобы у нее не оставалось времени на дурацкие расследования. Я охнула от возмущения, но тут же, спохватившись, зажала руками рот. Так вот, в чем дело! Блас наказал меня вовсе не потому что я бросила ему вызов… А я-то усердно посещаю каждое занятие, пытаясь что-то ему доказать! Тем временем вокруг творится что-то грандиозное, а я даже не подозреваю! Блас водит меня за нос, как трехлетнего ребенка! — В любом случае, они не знают, что это она. Они даже не могут быть уверены, что у тебя вообще есть воспитанница. — И все же, кому-то они оставляли записку на могиле. — К счастью, ты решил эту проблему — теперь ей ничего не угрожает. Успокойся. — Хосе, мне плевать на нее… — Да-да, я понял… Прости старика: вижу порой чего нет. И мне снова вспомнилась хитрая ухмылочка Хосе и лукавый прищур ярко-синих глаз. — Ты выполнил мое поручение? — Мальчик мой, давай договоримся, я не твоя собачка и не мальчик на побегушках. А просьбу твою выполнил, это верно. — И что он ответил? — Он говорит, это возможно. И что теперь, когда я объяснил ему, в чем дело, он готов содействовать. — Он может сделать это по-тихому? Нам не нужна огласка. — Сынок, ты обижаешь старика. Я в этой каше варюсь больше полувека — уже стреляный воробушек. — Хорошо. Действовать нужно быстро. — Не проще ли перевести сеньориту в другой колледж? — Я думал об этом. Но тогда и мне оставаться здесь нет смысла. А если одновременно уйдет она и я, им не составит труда сложить два и два. — Тогда может, просто рассказать ей, чтобы она от тебя не бегала? — Не смей даже думать об этом! — отрезал Блас. — Запомни, Фуэнтес, если я узнаю, что ты сказал ей… — Рики, будет тебе хорохориться, — голос Хосе звучал насмешливо. — Я успел достаточно изучить тебя, чтобы понять, что ты не убийца. Потому они и опасны для тебя — ты не способен играть по их правилам. — Ошибаешься, Фуэнтес, если ты хотя бы заикнешься Линарес… — Тише ты, тише, не кричи так, Рики, а то мне и говорить ничего не придется. — Что ты имеешь в виду? — голос Бласа звучал озадаченно. — Креслице вон то видишь? Я похолодела и сжалась в клубок, потому что поняла, что они оба сейчас смотрят на мое укрытие. — Сдается мне, с ушками то креслице, — протянул старик безмятежно, и я, сжавшись, погрузила лицо в ладони, чтобы не видеть того, что последует дальше.