Победа

- Где ты был? – не вставая из-за массивного дубового стола, Лайт обернулся, откинув руку на спинку стула. – Я ждал тебя целые сутки. Эл стоял у двери, понурившись, засунув руки в карманы и сильно сутулясь. - Просто гулял, - тихо проговорил он, не поднимая головы. – Мне нужно было побыть одному. Без тебя. Лайт долго и внимательно смотрел на его сгорбленную понурую фигуру, потом, раздраженно пожав плечами, вновь отвернулся к столу. И снова принялся за прерванную с появлением Эла работу – он записывал в Тетрадь имена, формируя аккуратные строчки. Лайт ничего не мог сделать с тем, что его любовнику время от времени становилось просто невыносимым находиться с ним рядом. Отчасти, он прекрасно его понимал. И, может быть, даже сочувствовал – пока на это хватало терпения. Лайт выиграл, Эл проиграл. Лайт оказался сильнее. Этот мир теперь безраздельно принадлежал ему одному. И это был уже давно сложившийся факт. Настолько давно, что то, что Лайт все еще терпел вот эти вот вспышки ненависти и отвращения Эла к нему, выглядело по-настоящему благородно. Но он терпел, потому что всерьез привязался, и потому что доподлинно знал, что Эл все равно вернется – ему просто некуда деться. Лайт забрал у него все, что было: имя, известность, его жизнь, его занятие, его веру в себя. Его свободу. Элу надо было с этим смириться. Смириться и принять новый мир - мир, в котором Ягами Лайт был Богом. И, хотя Эл по-прежнему пропадал раз в неделю на сутки, уходя в одиночестве куда-то гулять, Лайт все равно продолжал верить, что его любовник рано или поздно смирится. Сможет признать свое поражение, оставить его в прошлом и двигаться дальше. Потому что самым главным условием, при котором Лайт получал наслаждение от их союза, было именно то, что и Эл получал удовольствие. Если бы Лайту пришлось принуждать его, он давно уже бросил бы это занятие и лишил проигравшего детектива жизни. Лайт был диктатором, но не насильником. - Ты опять убиваешь? – безжизненно спросил Эл за спиной. - Нет. Я ведь уже говорил – неправильно называть это убийствами, - сосредоточенно записывая очередное имя, деловито отозвался Лайт, не поднимая головы. – Это заслуженное наказание. Кара, которая должна вершиться незамедлительно. Бог не может позволить себе колебаться. - Ты убиваешь их каждый день, - в голосе Эла звучала усталость и отвращение. Он прошел через комнату и, не вынимая рук из карманов, залез на кровать, сразу же отодвигаясь к стене. – Но их не становится меньше. Когда ты уже поймешь, Лайт, что диктатурой нельзя защитить Справедливость? Насилие порождает лишь хаос и еще большее насилие. Мир, построенный на крови, никогда не станет счастливым. - Но он уже стал, - не поднимая головы, парировал Лайт, дописывая последнее из намеченных на сегодня имен. Поставив точку, он обернулся к детективу. – Люди боготворят меня. Смирись уже, Эл: этому миру нужна не твоя справедливость, а Кира. И, кстати, можешь поздравить: сегодня Киру официально поблагодарили президент США и канцлер Германии, признавая его незаменимость. Эл сидел, прижавшись спиной к стене и подтянув колени к груди, на их широкой двуспальной кровати, застеленной дорогим шелковым постельным бельем, и с неприязнью смотрел на Лайта из-под упавших на глаза черных волос. - Поздравляю, - чуть искривив тонкие губы, презрительно проговорил он. Было очевидно, что поддержки и одобрения Лайт не получит. Понимая, что они снова скатываются на скользкую дорогу их бесконечных споров и ссор, в которых не было и не могло быть возможностей для компромисса, он шумно и раздраженно вздохнул. Лайт соскучился по любовнику за сутки его отсутствия и вовсе не хотел сейчас ухудшения в их и без того сложных запутанных отношениях. - Когда ты уже поймешь, что ничего нельзя изменить, и ты должен принимать все как есть? - снисходительно улыбнулся он, подавляя поднимающееся раздражение. – Честное слово, Эл, твое упрямство по-детски глупо. - Глупо? Возможно. Но я не смогу смириться, Лайт, - в глазах Рюдзаки была обреченная тоска проигравшего. – Как бы ни было мне хорошо с тобой, принять Киру я не могу. Это уже было хоть что-то – хоть какой-то намек, что депрессия Эла может капитулировать. Лайт, внимательно всмотревшись в бледное лицо бывшего детектива, торопливо отвернулся и подхватил со стола изящное блюдо из тонкого дорогого фарфора. И, легко улыбнувшись, вновь повернулся к Элу. - Давай не будем об этом? – предложил он, вставая со стула и подходя к кровати с блюдом в руках. – Я слишком соскучился, чтобы спорить. К тому же, мы оба прекрасно знаем, что этот спор бесполезен. Вот, посмотри лучше, что у меня есть: наш виртуозный повар приготовил тирамису с клубникой. Эл наконец-то повернул голову и взглянул на него чуть посветлевшим взглядом. - Тирамису не бывает с клубникой, Лайт, - поддаваясь на просьбу сменить неприятную тему разговора, снисходительно улыбнулся он кончиками губ. - Теперь бывает, - радуясь, что в этот раз упрямство любовника удалось преодолеть так легко, Лайт скинул обувь и, забравшись на кровать, подполз на коленях к нему. – Вот, смотри. Я сам попросил нашего повара сделать так. Теперь осталось только попробовать – насколько он сумел справиться. Попробуешь? И он протянул вперед блюдо с элегантным многослойным пирожным, украшенным свежей клубничкой и причудливыми потеками топпинга. Какое-то время они смотрели друг другу в глаза, потом Эл невесело усмехнулся, окончательно капитулируя и, уперевшись затылком в стену, ожидающе приоткрыл рот. Лайт, чувствуя, как внутри становится горячо от подступающего возбуждения и ликования, что они снова покидают минное поле противостояния принципов и переходят к теплому и уютному влечению тел, осторожно подвинулся еще ближе, стараясь не опрокинуть тарелку. Подхватил свободной рукой чайную ложку с блюда, отломил ей кусочек пирожного и, перегнувшись через колени детектива, осторожно пропихнул в его распахнутый рот. И замер, ожидая вердикта, с тарелкой в одной руке и вскинутой ложкой в другой, жадно вглядываясь в лицо любовника. Эл прикрыл глаза и медленно пережевывал лакомство, тщательно вслушиваясь во вкусовые ощущения. - Ну как? – не выдержав, нетерпеливо поторопил его Лайт. – Это достойно тебя или мне следует поменять повара? - Это необычно, - Рюдзаки открыл глаза и посмотрел на Лайта совсем потеплевшим взглядом. И облизал губы. – Но очень вкусно. Я хочу еще. И Лайт почувствовал, что теперь он может подвинуться ближе. Протиснуться между согнутых колен детектива, пододвигаясь вплотную, и аккуратно кормить его с ложечки, отламывая кусочки пирожного и вкладывая в упрямые, но такие желанные губы. И осторожно слизывать с них кончиком языка остатки сладкого крема. И гладить тыльной стороной руки, сжимающей ложку, волевой подбородок, острые скулы и впалые щеки, отодвигая мизинцем падающие на лицо любовника длинные пряди черных волос. Лайт так любил кормить Эла. Было в этом что-то щемяще-нежное, теплое, очень интимное. Полностью вытесняющее из их мира неприязнь проигравшего и победителя. - Тебе надо побольше есть, - гладя мизинцем тонкую шею, заботливо проговорил Лайт. И мягко прикоснулся губами к бледной щеке. – В последнее время ты очень похудел, Эл. Я прикажу повару готовить в два раза больше. - Я всегда такой и был, - Эл захватил губами последний кусочек пирожного. Удержал за запястье руку Лайта, не давая убрать, и тщательно облизал ложку. – И я ни в чем не нуждаюсь. Не нужно перегружать прислугу ненужной работой. Тирамису кончилось? - Да, - Лайт с грустью посмотрел на опустевшее блюдо. – Я позвоню, чтоб принесли еще. И он рванулся было в сторону, но Эл удержал его, сжав колени и обхватывая ногами, не выпуская из плена. - Не надо, я сыт. Передай повару, что мне очень понравилось, - видя, что Лайт по-прежнему удерживает на ладони опустевшее блюдо, Эл кивнул на край кровати. – Поставь это, Лайт. И поцелуй уже меня, наконец. Лайт дернулся, торопливо освобождая руки, небрежно сбрасывая на пол тонкий фарфор, совсем не заботясь, что блюдо может разбиться. Он швырнул следом и ложку и, наконец-то, жадно обнял любовника, впиваясь в его вожделенные губы поцелуем. Рот Рюдзаки был вкуса клубники и сладкого крема. И было так волнительно играть языками, жадно вминая его худое тело в себя, оглаживая ладонями плечи, спину, острые лопатки и поясницу. Стена отчуждения, возникающая между ними каждый раз, когда Эл погружался в депрессию и уходил, рухнула в очередной раз под натиском страсти их тел. Они снова вернулись к тому, что их связывало. К тому, почему они, несмотря ни на что, по-прежнему были вместе. Радиоприемник, настроенный на волну новостей, вдруг зашуршал и, сам собой, переключился с голоса диктора на тихую ненавязчивую мелодию. Лайт оторвался от губ Эла на мгновение и, глядя в его мягко светящиеся большие глаза, восторженно улыбнулся, оценив эту забавную прихоть радиоволн. Но он не мог долго думать о чудесах, потому что Эл – уже жаркий, горячий – был вот сейчас здесь, рядом, в его руках, и это и было главное чудо для Киры. Подцепив двумя руками белую футболку бывшего детектива, Лайт рывком сорвал ее с него и принялся покрывать жадными поцелуями его шею, плечи, ключицы, спускаясь на грудь, задыхаясь от поднимающегося возбуждения. Прошли всего лишь одни сутки, а он так соскучился по его телу. Соскучился по тому, что можно целовать бледную кожу, жадно втягивать в рот сжавшиеся соски, слыша порывистые вздохи любовника, выпускать их, и тут же зализывать частыми прикосновениями кончика языка. Опускаться влажными поцелуями ниже, к солнечному сплетению, к впалому животу, непрерывно оглаживая выгибающуюся ему навстречу узкую спину, плечи и руки. И по ощущению запутавшихся в его волосах тонких рук, мягко, но неуклонно требующих опускаться все ниже, он тоже соскучился. Сорвав джинсы с Эла, Лайт заставил его еще шире развести согнутые в коленях ноги и, пробежавшись легкими поцелуями по внутренней стороне бедер, обхватил ладонью его член, еще не каменный, но уже начавший подниматься. Медленно провел по нему языком и влажно прикоснулся губами, двигая вверх-вниз плотно сжатой рукой. Эл судорожно вздохнул, дернулся, еще шире раздвигая ноги, и неосознанно сильнее надавил ладонями Лайту на затылок. Бог Нового Мира хищно улыбнулся, глядя снизу вверх в затуманенные желанием глаза своего проигравшего противника, а ныне любовника, и, набрав в легкие побольше воздуха, обхватил губами его отвердевший член, начиная ритмично сосать. Лайту нравилось делать минет детективу. Нравилось облизывать его член, нравилось пропускать его в рот целиком, до самого горла – он не сразу этому научился, но потом все стало получаться само собой. И ему нравилось, как начинало дрожать тело Эла, как сбивалось его дыхание, а глаза мутнели от получаемого наслаждения. Лайт всегда заглядывал Элу в глаза, когда делал ему минет, помогая себе ладонью. Он знал, что и Эла возбуждают эти их пересечения взглядами. А еще ему нравилось, когда Эл, наконец, терял контроль над собой и своей деликатностью, и его ладони на голове Лайта становились требовательными и жадными. Тонкие пальцы запутывались в волосах, страстно оглаживая, иногда причиняя восхитительно-сладкую случайную боль выдернутого неосторожно волоска. И начинали ритмично давить на затылок, принуждая заглатывать глубже, навязывая свой собственный ритм. Лайт задыхался, когда чужой член перекрывал его горло, и от этого становилось трудно успевать вдохнуть вовремя воздух, но это и было до безумия возбуждающе. Он чувствовал их полное доверие друг другу, абсолютную близость и единение. Он мог заниматься этим до бесконечности. Эл предсказуемо чуть застонал, дрожа, вжимаясь лопатками в стену и откидывая назад голову. И тут же его руки сжались, безжалостно дергая Лайта за волосы, пытаясь заставить остановиться. - Хватит, Лайт, хватит! – торопливо зашептал он, широко распахивая глаза. – Этого достаточно. Пожалуйста, хватит, иначе я … Он еле сдерживался. Лайт выпустил изо рта его член и вскинул голову, пошло облизывая мокрые губы. Его подбородок блестел от слюны. - Даже не думай, - хищно растянул он губы в многообещающей улыбке. Вместо ответа Эл обхватил его за щеки руками и дернул вверх, рискуя нанести травму шеи, склоняясь навстречу любовнику и впиваясь ему в губы поцелуем. Лайт не заставил себя упрашивать. Выпрямившись, он принялся жадно целовать детектива, одновременно торопливо расстегивая на себе рубашку и сбрасывая ее с плеч. Грудь и спину Бога Нового Мира украшали неровные шрамы, спереди явно повторяющие давно зажившие грубые операционные швы, а сзади напоминающие глубокие кратеры. Эл оторвался от его губ и склонился, покрывая страстными горячими поцелуями плечи и грудь, заставляя Лайта изгибаться и подставлять свое тело. - Ты… Ты так и не вспомнил, откуда у тебя эти шрамы, Лайт? – сквозь сбившееся неровное дыхание и причмокивания поцелуев невнятно выдохнул Эл. - Нет… Это… Это не важно, - Лайт подцепил его за подбородок и заставил снова поднять лицо вверх, проникая ему в рот языком. И, насладившись поцелуем, потребовал. – Повернись. И, пока Эл, подчинившись, поворачивался к нему спиной, Лайт торопливо избавился и от собственных брюк, выпустив на свободу давно ноющий от возбуждения и желания напряженно-каменный член. Эл встал на колени, повернувшись к Лайту спиной, упираясь руками и грудью в стену. И сильно прогнулся в пояснице, высоко поднимая напряженные, чуть разведенные ягодицы. Они понимали друг друга без слов, прекрасно зная, какие ласки необходимы и доставляют наибольшее удовольствие и возбуждение им обоим. Лайт отшвырнул брюки на пол и тоже встал на колени за его спиной. Прижавшись сзади к телу Эла, он начал жадно оглаживать его грудь ладонями, покрывая поцелуями спину и плечи, похотливо упираясь членом между его разведенных ягодиц. Опустившись мокрыми поцелуями вдоль позвоночника любовника, Лайт присел, согнулся, и схватился двумя ладонями за его ягодицы, сминая, оглаживая. Разведя их, он высунул язык и прикоснулся его кончиком к вожделенному анусу. Эл ахнул, дернулся, как будто пытался вырваться из его рук, одновременно еще сильнее прогибаясь и подставляя ласкам потаенный участок своего тела. - Лааайт… Лайт знал, что его любовник давно не нуждался в том, чтобы его старательно подготавливали – достаточно было бы просто смазки. Но еще он знал, что такие вот запретные ласки сводят Эла с ума. И потому и ему они доставляли несказанное удовольствие. Растягивая ладонями ягодицы Эла, Лайт похотливо ласкал его анус языком, часто-часто касаясь, или пропихиваясь внутрь. И тело его любовника становилось похожим на расплавленный воск – таким же мягким, податливым и горячим. Продолжая доводить его до экстаза, Лайт добавил к ласкам и пальцы – пропихивая их в горячий жар чужого тела, выдергивая, и тут же ловя языком приглашающе приоткрывающиеся тугие мышцы. Эл дрожал в его руках, уперевшись лбом в стену и закусив в зубах пальцы, все сильнее раскрываясь навстречу похотливым ласкам. И Лайт больше не мог этого выносить. Выпрямившись, он торопливо схватил Эла за бедра и развернул лицом к себе. Заставив его развести ноги, Лайт пододвинулся еще ближе к стене и усадил любовника верхом себе на колени. Они уже оба мало что соображали от страсти и похоти. Придерживая Эла одной ладонью за ягодицу, Лайт торопливо взял второй рукой собственный член и прижал его головку к разогретому анусу любовника. И заставил Эла медленно опуститься, насаживаясь, выбивая у них обоих одновременный полустон-полувздох наслаждения. - А, Лайт, ааааа! – откидываясь спиной к стене и сжимая его внутри, отчаянно простонал Эл. Лайт подался вперед, подхватив обеими руками его под колени, и начал яростно вбиваться в его тело, сразу же набирая бешеный темп фрикций. Кажется, они переиграли с прелюдией – поднимающаяся волна наслаждения грозила вот-вот сорваться в цунами. Эл, с покрасневшими скулами, с плотно сомкнутыми ресницами, весь горячий и влажный от пота, тихо постанывал, упираясь спиной и затылком в стену, вскинув руку ко рту и вцепившись зубами в пальцы. Лайт склонился, еще выше задирая его бедра и, продолжая с силой вколачиваться в его тело, начал покрывать полупоцелуями-полуукусами его плечи, оставляя на коже пятна слюны. Наслаждение, безумное, сладкое, накрывало его целиком. - Лайт, я… я…больше…не могу, - невнятно простонал Эл, еще сильнее выгибаясь в его руках. - Кончай, - выдохнул Лайт, обхватывая ладонью его член, чувствуя, что и сам уже близок. – Кончай, Эл. И Эл тут же содрогнулся в оргазме, обдавая его ладонь горячей и липкой спермой. И Лайт, получив, наконец, возможность отпустить и себя, навалился на него всем телом, сминая, вжимая его лицо в свою грудь, и задергался, кончая в него. И обмяк, прижимая влажного Эла к себе, как единственное сокровище. Когда волна наслаждения схлынула, Лайт осторожно выскользнул из тела любовника и заворочался, опускаясь на бок и укладывая Эла рядом с собой. Какое-то время они молча лежали, обнимаясь, пытаясь вернуть сбившееся дыхание. Лицо Эла упиралось Лайту в шею. - Не могу понять, почему я снова и снова позволяю этому происходить, - невнятно проговорил Эл Лайту в ухо, глубоко, удовлетворенно вздохнув. – Но я не в силах от этого отказаться. - Я тоже, - Лайт чуть отстранился, чтобы иметь возможность видеть его лицо и смотреть друг другу в глаза. – И я не хочу, чтобы мы это потеряли. Эл задумчиво смотрел на него, привычно закусив кончик пальца губами. - Прекрати убивать, - наконец, тихо проговорил он, явно зная, насколько бесполезна его просьба. Он просил об этом почти каждый раз после секса. Безнадежно повторял, не рассчитывая ни на что. Но, видимо, просто не мог не просить. - Не могу, - Лайт провел ладонью по его влажной груди и, порывисто вздохнув, обнял и прижал Эла к себе. – Не могу, Эл. Я должен. Пойми, наконец. - Никогда не пойму, - упрямо прошептал Эл. - Хотя бы больше не уходи, - Лайт скользнул ладонями к его лицу, обхватил за щеки и поцеловал в губы. И заглянул в большие глаза. – Я здесь с ума схожу, пока тебя нет. И каждый раз боюсь, что ты не вернешься. - Я… - Эл задумчиво скосил глаза вбок, делая паузу, но потом снова взглянул Лайту в лицо. – Я попробую не уходить, Лайт. Я не могу обещать, но я постараюсь. Лайт порывисто вздохнул и благодарно опять поцеловал его в губы. И прижал изо всех сил к себе, оплетая руками и ногами, давая возможность погрузиться в дремоту в теплом кольце своих рук. И, целуя в висок, вяло подумал, что, может быть, тоже может предложить какой-нибудь компромисс, способный помочь Элу смириться. Надо будет подумать об этом. Прекратить убивать он не сможет, нет, но, возможно, он может убивать только тех, кого нельзя не убить. Тех, на кого полиция не сможет собрать улик, например. Или выпущенных досрочно… Или развязавших тотальные войны. Лайт засыпал, обнимая любовника, убаюканный его теплым дыханием, вяло перекатывая в голове рассыпающиеся уже мысли. И неосознанно улыбался, уткнувшись губами в лоб Эла. *** Пожилой крупный санитар тяжело вошел в комнату отдыха для персонала и грузно опустился на диванчик. Следом за ним вошел его более молодой, но не менее крупный напарник. За столом сидели еще двое санитаров, потягивающих из больших кружек свой обычный вечерний чай. Возвратившиеся мужчины только что закончили вечерний обход и сдавали смену ожидавшей их второй паре санитаров. - Ну как там, все в порядке? – спросил один из санитаров, потягивающих чай. - Все, как обычно. Пятый орет, седьмой бьется головой в стену, двенадцатый плачет, что самураи взяли его в плен и будут поджаривать на костре, - более молодой санитар взял кружку и отошел к маленькой плитке с чайником и кофейником, чтобы налить себе кофе. – Остальные, вроде бы, успокоились. Я сообщил дежурному врачу. - Кира из пятнадцатой снова обмазал овсянкой и отымел свой футон*, - горестно сообщил пожилой санитар, устало проводя рукой по глазам и откидываясь спиной на диванчик. – А его только сегодня привезли из химчистки. - Фу, какая мерзость, - скривился один из санитаров, сидевших за столом. – Ненавижу менять чехлы у него на футоне. Вечно все в сперме и в каше. Мерзость. Остальные санитары согласно кивали, полностью соглашаясь. - Но, по крайней мере, теперь он спокоен, - заметил молодой санитар, наливавший себе чай. – Все это время, пока его футон был в химчистке, он глаз не сомкнул. Стоял сутки у окошка в двери, бормотал, что он Бог, что покарает преступников, что уже уничтожил миллионы людей… Брр… Даже врач не решался к нему заходить. Откровенно говоря, из всех шести Кир, что содержатся здесь у нас, этот – самый жуткий, хотя, вроде бы, самый тихий. Но у меня озноб от одного его взгляда. По мне, так уж пусть лучше он облизывает свой футон и сношается с ним, чем бормочет и смотрит этими горящими своими глазами. - Да, глаза у него действительно жуткие. Остальные, хотя бы, обычные психи. А с этим меня не покидает ощущение, что он действительно может убить. Или уже убивал, - поддержал его напарник. – И ведь разговаривает еще так… Как будто одолжение делает. - Ха, точно. Один раз он мне сообщил: «Отбивная была недосолена, и я остался несколько разочарован, Жерар. Я готов вам простить, но не вздумайте допустить ошибок с десертом» - хохотнул второй сидевший за столом санитар. – Уж кто его разберет, что происходит там, в его больной голове, но он явно не в клинике для умалишенных. И кушает он не диетическое меню, а редкостные деликатесы. Ну а мы для него точно не санитары в психушке. - Точно, точно! Мы для него слуги, а он, видимо, миллионер. Или аристократ, - с невеселыми смешками согласились и остальные. – Очень занятой аристократ: все пишет и пишет что-то, сидя у тумбочки. Иногда даже становится жаль, что ему нельзя давать ни бумагу, ни ручку – чертовски разбирает любопытство узнать, что же он пишет. - Смех смехом, а когда он меня спросил, как мое имя, у меня прямо мороз побежал по спине, - вновь вступил молодой санитар, стоявший у чайника. – Так жутко стало… Когда у него нет футона, я к нему предпочитаю не заходить лишний раз. Даже если нужно забрать посуду – предпочитаю это делать через приемник в двери. Черт его знает, какой-то он… Как будто вот-вот что-то случится. - Да уж. Может быть, не забирать у него больше футон? Мы ведь и так меняем ему чехлы каждый день, а, Ямамото? - обернулся один из санитаров за столом к пожилому коллеге на диванчике. - Нее, - Ямамото задумчиво почесал подбородок, покрытый щетиной. – Не получится. Он его за неделю обкончает насквозь, никакие чехлы не спасут. Хотя… Ну, можно попробовать отдавать его в чистку не раз в неделю, а раз в две… Не знаю уж, что получится, но попробовать можно. Меня самого жуть берет, когда он стоит у окошка и смотрит. - Мда… Ладно, пошли на обход, - санитар, сидевший у столика, отставил чашку, кивнув соседу. Пришла их очередь заступать на дежурство. Два санитара привычно обошли с последним ночным обходом весь свой этаж клиники для умалишенных. На их этаже размещались наиболее буйные, наиболее опасные и потерянные для общества пациенты, размещенные в одиночные шумоизолированные палаты. Кто-то спал, кто-то бродил по палате, издавая невнятные вскрики, кто-то бился в ремнях, удерживающих его на кровати. Все было спокойно. Не сговариваясь, они оба остановились у двери номер пятнадцать. Здесь размещался тот пациент, о котором они говорили в комнате отдыха. Один из многих умалишенных, возомнивших себя Кирой после жутких событий, произошедших три года назад. Тот, кто, несмотря на кажущиеся благоразумие и спокойствие, вызывал безотчетный страх у всего персонала клиники. Никто не мог объяснить, почему он вызывает такие чувства, но пациенту по имени Ягами Лайт были готовы простить все его отвратительные закидоны с мягким матрасиком, лишь бы он по-прежнему спокойно жил в каком-то своем мире, не замечая вокруг никого. Так было спокойнее всем, кто работал с ним в клинике. - Спит, - тихо сказал один санитар, заглядывая в закрытое толстым стеклом зарешеченное окошко в двери палаты. – Успокоился наконец-то. - Угу, - согласился второй санитар, тоже заглядывая в окошко. – Получил свой футон и больше ему ничего не нужно. Только, похоже, он опять ничего не ел. Снова смазал весь ужин на свой матрас. Надо сказать врачу, а то ведь так и помрет от истощения. - Да, - согласился его напарник. – Пойдем? В маленькой узкой палате с единственным стулом и тумбочкой, прикрепленными к полу шурупами, и окнами, забранными решетками, на узкой больничной койке лежал обнаженный худой человек. Он спал на одном лишь сикибутоне**, смяв и обхватив руками и ногами футон, положенный по правилам клиники всем больным, утыкаясь губами в измазанный кашей белый чехол. Его слишком длинные, давно немытые волосы рассыпались по подушке. Обнаженное тело, лишенное одеяла, упавшего на пол, вздрагивало во сне, и было покрыто шрамами от сквозных пулевых ранений. Рядом с одеялом валялась коричневая больничная пижама, алюминиевая большая ложка и железная миска из-под той самой каши, что приносили больным на ужин. А на худом, изможденном от добровольного недоедания лице пациента, все еще сохранявшем следы былой красоты, блуждала сонная довольная улыбка. Кира из палаты номер пятнадцать получил обратно свое и был счастлив. - Пойдем, - откликнулся санитар. --------------------------------------------------- *футон - традиционная японская постельная принадлежность в виде хлопчатобумажного матраца. Часто футоном называют толстое простеганное одеяло (какэбутон), которое кладут для комфорта на нижний жесткий матрац. **сикибутон - нижний жесткий матрац