Интересно, а падать — больно?

Тела товарищей гниют, враги разлагаются в колючей траве. От дыма не видно лиц, и лёгкие сжимаются под рёбрами от невыносимого смрада. Выжженные заросли кустарников колышутся в такт крикам солдат и взрывам далеко и близко. Вороны разлетелись от громких звуков выстрелов. Небо — то чудесное ультрамариновое небо Фиора — застлано чёрными тучами. Идёт война. Уже год как. Или два, а может, больше. Лес шуршит обгоревшей листвой, и за каждой нависающей тенью может скрываться твоя личная Смерть. Смерть — она везде, за каждым углом, в каждой ветке, в кронах деревьев, в толще воды и в грязи под ногами. Смертью тут пропахло всё. Это не место для трусливых и нытиков. Она — одна из немногих девушек в общей армии. Явление весьма удивительное и редкое. Честный труд, совершенная сила, чистая вера — она не боится той самой Смерти и уверенно держит оружие, стирая кулаки в кровь, натирая мозоли на ногах от тесных военных сапог, гоняясь за врагами по лесам и городам, борясь в поте лица и в нескольких секундах от слёз, которые тщательно прячет. Зачем? Эрза, честно сказать, и не знает сама. Эрза... Странное имя. Как и она. Странная, необычная, яркая... — ...и с автоматом в руках. — смеётся паренёк, прислоняясь спиной к дереву. Кажется, враг отступил. Ненадолго, конечно, в этом-то он уж точно уверен более, чем на все сто процентов. Наверняка отошли подумать, какую бы подлянку подстроить и выйти сухими из воды. А потом вернуться и вновь начать штурмовать всех, кто им не нравится: от военных чинов до мирных жителей. Джерар в очередной раз крутит барабан, тыльной стороной ладони вытирает пот с лица и вздыхает облегчённо, присаживаясь на холодную влажную траву. Патроны остались. Убивать пока некого. — Да уж, такой момент, бой насмерть, а я думаю о всякой ерунде. — Ты всегда думаешь о всякой ерунде и не стесняешься озвучивать её вслух. — строгий голос сзади. Она стоит за ним, в испачканных грязью камуфляжных штанах, перекинув через плечо ремень с оружием и вытирая лицо смятой фуражкой. Волосы выбились из хвоста — вообще удивительно, что её не заставили их состричь. Да и сама Эрза на удивление делать этого не собиралась, а ведь наверняка неудобно очень. Идёт война, не о патлах уж беспокоиться надо. Но "патлы"-то действительно красивые — Джерар никогда этого не отрицал. Длинные, почти до середины спины, ярко-алые, гладкие и ухоженные. Наверняка мягкие, приятные на ощупь. — Фернандес, что там с фронтом? Приказов не давали? — Нет ещё. Граждане нападающие вроде как отступили, но не факт, что нам прямо сейчас не прилетит пуля в спину. — слишком беззаботно для данного контекста. Парень пожимает плечами и думает, что неплохо сейчас было бы поесть. Хоть чёрствый сухарик, а лучше — горбушку хлеба, если повезёт. — Будешь много болтать и шататься где попало — точно прилетит. — девушка хмурит брови и пинает соратника — не так уж и слабо, надо заметить, но ему, кажется, всё равно. Ему вообще мало что интересно. Всё смеётся над испорченным миром, крутя людьми, как марионетками, и будучи при этом обычным солдатом. Совершенно несерьёзный. И жутко задумчивый иногда. Эрза плохо знает этого Джерара, но тот уровень познания уже даёт причины его недолюбливать. Просто так — бесит и всё. Хоть и не враги, но и не друзья. А мысли её об этом, как ни крути, всё равно сходятся в одну. Слава Богу, что не враги... — Это звучит, как угроза. Ты же не собираешься предавать Родину и армию, выстрелив мне в спину? — снова ухмылка. Издевательская такая, но не злая. Смеётся снова. А ей вот совсем не смешно. Ни капельки. Эрза хмурится только сильнее и с разворота бьёт его коленом в лицо. Спокойно садится на землю: так же, как он, так же скрестив ноги, облокачиваясь спиной об то же дерево, но наигранно-гордо отвернув лицо в другую сторону. Так похожи. Оба вместе дерутся против одних и тех же врагов, но всё равно идут разными путями. Он — по течению. Она — по трупам. Джерар не даёт сдачи, и лишь потирает щёку, насмехаясь над глупой девчонкой в военной форме, которая очень забавно злится. Такая наивная, такая строгая, такая яркая и необычная. Не место ей на войне, хоть и дерётся она, надо заметить, очень неплохо. — Дай воды отпить. Не жадничай. Эрза морщит нос, сжимая рукой пластиковую бутылку, заполненную совсем на чуть-чуть. Отпивает немного. Жарко. До ужаса жарко и холодно одновременно. Как же он бесит. И водой ещё поделиться стоит с этим странным человеком только потому, что он тут — единственный не враг? Бурчит что-то под нос себе, хмурится. Но бутылку передаёт. — Вот уж спасибо. Может, у тебя ещё еда в карманах ненароком найдётся? — шутливо бросает парень, отпивая глоток. Действительно очень жарко. Приятная прохладная влага, струясь, ласкает горло и губы, и невыносимая сухость проходит на какое-то время. Воды в такое время мало у всех. Он был почти что уверен, что она не поделится. А Эрза напряжённо молчит, задумавшись о своём. Где-то вдалеке снова парят, каркая и перекликаясь, вороны. Падальщики клюют где-то недалеко чьи-то трупы: может, друзей, может, врагов. Какая разница-то? Знали же, на что идут. Джерар чувствует, как холодок мурашек проходит по телу вместе с безумной мыслью о том, как скоро они будут так же лежать в луже перемешанной своей и чужой крови, истязаемые клювами хищных птиц и жужжащих мух. Может, отдельно, где-то по разные стороны фронта. Может, вместе. Но они будут там лежать. — Иногда мне кажется, что даже враги мне попались поумнее и почестнее тебя, Фернандес. Укоротить бы тебе язык метра на два. Я могу это устроить, да только жаль, может, родня или девушка дома ждёт. — Эрза наконец-то говорит что-то, даже косо не смотря на попавшегося под руку собеседника. Она смотрит в небо, туда, где дым всё ещё застилает ультрамариновое небо Фиора, туда, где совсем недавно взрывались бомбы и падали, разрезая воздух, чёрные крылья истребителей и, наверное, чьих-то ангелов. Падали туда же, куда скоро упадут они все. Интересно, а падать — больно? Или стоять — гораздо больнее? — Девушки нет, не переживай. А родня... Всё равно вряд ли дождётся. Да и не жалко мне — они не родные даже. Родных вырезали, как и твоих. Не спрашивай, откуда я это знаю. Дай-ка ещё глоток, а то горло пересохло. — Обойдёшься. — Великодушна, как всегда. Тебя бы мужу на перевоспитание, а не на войну. — устало усмехнувшись, бросает парень и пытается заглянуть ей в лицо. Она же лишь брезгливо отворачивается снова. — У тебя-то фамилия хоть есть? В досье не указана. Опять-таки не спрашивай, откуда я знаю. — Нет у меня фамилии. Если нет, значит, нет. Я просто Эрза. А про мужа... Сама уж как-нибудь решу. — грубо и чётко, по делу и совсем не ласково-кокетливо, как обычно разговаривают с ним девушки. Хотя, какая из неё девушка? Вредная, строгая, скрытная, сильная снайперша без фамилии и без души. Зато с красивыми алыми волосами, честным сердцем и не дрожащей рукой. И плечи у неё хрупкие на вид. Пока автомат за ними ещё незаметен. — Иди-ка ты лучше наших поищи. Мы оторвались сильно, может, они уже в лагере. И Эрза встаёт и уходит куда-то совсем неженственной походкой. Кажется, у неё вывихнута нога — слишком уж неуверенно для себя она наступает на неё, сминая выжженую траву, и слишком отчаянно пытается удержаться в равновесии. Чтобы не упасть. Чтобы не споткнуться. Не дай Бог не опереться о ствол какого-то дерева, сдирая и без того сбитые до синяков локти. Не по-женски сильные, но всё-таки хрупкие. Как и должно быть. Эрза любит правила и рамки, но это не даёт ей права совсем уж всегда их нарушать. — Скарлет. Почти уже падает, как её подхватывают. Сильные руки. Сильные плечи. Никто, кроме него, не мог. Глупая-девчонка-в-военной-форме чуть не упала в холодную липкую грязь, туда, куда падать, наверное, больно. А стоять всё-таки лучше. Особенно — когда тебя поддерживают. Но Эрза была бы не Эрзой, признай она это. — Ты что себе позволяешь? И что ты только что... — Не перечь, Эрза Скарлет. Я доведу тебя до медпункта. Голос Джерара стальной и весёлый, упрямый и шутливый одновременно. Ему вроде как всё равно, а вроде как и нет. Он не смотрит на неё — кажется, ему тоже смотреть на загрязнённое дымом небо гораздо интереснее, чем в эти удивлённо-смущённые злые глаза, что при плохом освещении пасмурной погоды тусклые и яркие одновременно. Сил возражать нет, а ведь она только недавно лупанула его больной ногой. Не надо было, пожалуй. Но оно того стоило — была бы её воля, она бы и на танке по этому лицу проехалась. Чтоб болтал меньше. Только тяжело и больно слишком даже просто ходить, сил никаких на драки и разборки. И снова до невыносимого жарко. Не стоило водой делиться. — Отпусти лучше, если не хочешь с зубами расстаться. Я сама могу... — У тебя волосы алые, и поэтому ты будешь Скарлет. Без фамилии как-то не солидно, а в армии и на войне замуж не выскочишь. А пока что мы идём в медпункт. И если пострадает хоть один мой зуб — возьму и на руках понесу. — Как же ты всё-таки бесишь. Впервые они улыбаются вместе. В одно время. В одном месте. Раненные и измученные, оторвавшиеся от своих, уставшие от боёв и неизвестно куда бегущие за этой войной, за этой победой. Их никто не ждёт. Они погибнут вопреки всем надеждам и счастливым концам, может, в следующем поединке, может, чуть позже, может, вместе, может, отдельно, но они умрут, и их разлагающиеся, предающиеся родной земле тела склюют хищные птицы. Они не заплачут. Им даже страшно не будет. На войне нет жалости. Настоящим воинам не жаль никого. И самих себя не жалко. Какая разница, будет ли озарять ультрамариновое небо улыбки двух простых солдат, если они унесут их с собой? Унесут туда, куда падать, наверное, больно.