Слуга колдуна

Войти и... оглядеться? Безнадежно. В кромешной тьме под сводами пещеры летучей мыши разве только будет возможно посмотреть вокруг себя. А я — что я? Не нетопырь, не призрак и даже не сова на самом деле. Совиное примерить оперенье еще не значит вправду стать совой. Мой разум — это разум человека. Все то, что мог бы зреть совиным оком мой господин, кромешник мой заклятый, дано мне видеть — но не разуметь. Все то, что я теперь могу услышать, нельзя сказать привычными словами. А ветерки, а сквозняки, а запах... Я человек, и большим мне не стать. Я дважды пленник, заточен в пещере и в облике ночной безмолвной птицы. Я дважды связан волей господина и мерой совершенного проступка. Я был небрежен, дерзок, неразумен — и сам обрек себя жестокой власти, я руку протянул к запретной двери и сделался добычей колдовству. О, как сверкали золотые чаши, как свет играл на гранях изумрудов, как нежно горсти жемчуга мерцали... как был велик соблазн, как я был слаб! Я был глупец, слуга неосторожный, я позабыл наказы господина, я знал, что зачаровано богатство, но пожелал его и прикоснулся. И в тот же миг был птицей обращен. Мой господин, меня в пещеру ввергнув, мне говорил, что мог бы передумать — простить меня, вернуть мне прежний облик, быть может, даже снова взять на службу — коль скоро я с ним ложе разделю. Я должен буду перед ним открыться так, как жена открыта перед мужем, принять в себя его мужскую плоть, как женщина супруга принимает, как девушка трепещущее лоно раскрыла бы любимому навстречу! Его я должен буду целовать, и откликаться нежеланным ласкам, и, обхватив губами естество, глотать огонь любовных излияний. Но если я не пожелаю стать игрушкой для утех его запретных, я навсегда останусь жуткой птицей, останусь жить в болотах и лесах, я стану в темноте искать добычу, на барсука обрушиваться камнем, рвать зайцу горло острыми когтями и шеи перекусывать мышам одним движеньем выгнутого клюва. Мне пищей станет их сырое мясо, дымящиеся внутренности их, и кровь заменит мне вино и воду. Мой господин, кромешник мой заклятый, мне год определил на размышленье, а чтобы я от дум не отвлекался, закрыл заклятьем выход из пещеры. Я пробовал взломать запрет волшебный, десятки раз я вон пытался выйти, и каждый раз я попадал в кошмар. Я отправлялся будто на охоту, я меж ветвей скользил безлунной ночью, я камнем падал, настигал добычу, я раздирал когтями плоть и кожу, но не мышей, как то сове пристало, а крепким сном спеленутых людей. Я скальпы с них снимал, я рвал их лица, когтистой лапой вспарывал их шеи, я лакомился свежей теплой кровью, текущей из артерии отца, я склевывал глаза обеим сестрам и осквернял их девичьи постели. Был каждый сон неотличим от яви, и господин обмолвился однажды, что если я упорствовать продолжу, мои кошмары могут явью стать. С тех пор я больше выйти не пытался. Но знаю, скоро истекает время, которое мне господин отмерил. Я скоро должен буду выбирать и стать его наложником, покуда ему забава эта не наскучит, или совой остаться навсегда. Я не могу отделаться от мыслей о нем, моем суровом господине, о жестких пальцах и жестоком нраве, о том, что, появляясь здесь ночами, он до утра становится совой, и мне доступна толика сравненья. О, я хочу остаться человеком, каким бы низким ни был этот жребий, и я готов, пожалуй... уступить?