Ночные кошмары

Пробудившийся Четырнадцатый был совсем мальчишкой. Несуразно-угловатым, худым, с огромными глазами и вечно недовольным лицом в бледных веснушках. Семья удивлялась, не каждое тысячелетие Память пробуждается в детях. В Тысячелетнем же, кажется, проснулся дремучий отцовский инстинкт: нового члена семьи Ноя практически не видели без сопровождения Первого, умиленно улыбавшегося выходкам буйного пацана. А Неа действительно был буйным. А еще жутко вредным, упрямым, капризным и даже уже тогда жестоким. Но не смотря на все это – ребенком. И ребенка мучили кошмары. Он с криком просыпался среди ночи в холодном поту, смаргивал набегавшие на глаза слезы и, нервно вглядываясь в темные углы комнаты, кутался в одеяло с головой. А после, тонкими руками стискивая подушку чуть ли не с него самого размером, шел в спальню Графа. Рядом с ним Четырнадцатый успокаивался моментально. У Адама всегда откуда-то находилась кружка горячего чая – словно фокусник, он вытаскивал ее из ниоткуда – которым он отпаивал ошалевшего от ужаса пацаненка. Неа так и засыпал с этой кружкой в руках. Просыпался уже в своей комнате, один, плотно закутанный в одеяло. Время шло. Смешной мальчишка вырос в до невозможности красивого юношу. Характер сгладился, и напоминанием о нем-прежнем служила лишь мимолетно проскальзывающая во взгляде жестокость. Но кошмары остались. Они приходили редко, с вечера селились в сердце крохотным осколком. Маленькой льдинкой, разраставшейся в целый айсберг, жгуче-холодный и тяжелый-тяжелый. В такие ночи Исполнитель старался не спать вообще. Сердце бешеной птицей колотилось в груди, пыталось пробить ребра и покинуть шальное тело. Неа вскочил на постели и пустым взглядом сверлил стену в противоположном конце комнаты. Перед его глазами все еще летело бесконечным потоком ужаса время. Когда из горла уже было готово вырваться жалобное «ыыыы» а губы предательски дрогнули, Четырнадцатый вспомнил свое детство… Адам удивился ночному визиту, подобного не было уже лет десять. Неа больше не топтался на пороге, стыдливо пряча в подушку красные от слез глаза. Бесшумно проскользнул в спальню, на секунду удивленно изогнул бровь – Тысячелетний не спал, а ту пустоту во взгляде Исполнитель отличит от любой другой: Графа посещали кошмары – и, оценив ситуацию, плавным жестом извлек из воздуха два бокала вина. Они пили и молчали. Вернее, пил только Четырнадцатый. Прикрыв глаза, довольно жмурясь и по-доброму так улыбаясь. Адам задумчиво покачивал бокалом и думал о чем-то своем. Н-да. Мировое зло, кошмарный Граф Тысячелетия по-прежнему действовал на Неа как лошадиная доза успокоительного. Граф теплый. Его теплом была пропитана вся та комната, в которой прятался от леденящих кровь сновидений младший из Ноев. По этому теплу Исполнитель скучал. После этого в сердце и поселялся тот ледяной осколок. Но какие же кошмары могут мучить Тысячелетнего? Повернулся спросить и забыл, как дышать. Адам смотрел на него с животным голодом, с тоской. Когда его вжали в подушку и горящие золотом глаза оказались совсем-совсем близко, Четырнадцатый вдруг подумал… чудовищно страшные кошмары снились Первому. В разряженном воздухе пахло озоном. А еще кровью, остро и тошнотворно. Изломанное, изрубленное тело Исполнителя Адам держал на руках осторожно, словно не он минуты назад сотворил это с ним. Где-то вдалеке играла колыбельная – на самом деле играла она только в голове Тысячелетнего, но казалось… – и он срывающимся от слез голосом подпевал, словно засыпающего ребенка укачивая на руках остывшее уже тело Неа. В глаза его Первый старался не смотреть, в остекленевшем взгляде застыл ужас. В мертвом сердце Исполнителя собрались все айсберги мира, и от этого кошмара его ничто не пробудит.