Igneus

Страстно-надрывный треск дерева, болезненные стоны от ожогов, покрывающих все тело этого дома, едва слышное дыхание тлеющего паркета — каждый звук вокруг него был наполнен отчаянием вперемешку со свободой. Каждая искра, уголек, рев пламени, густой темный дым наполняли его осознанием своей причастности к чему-то правильному, верному и глубокому. И пусть его кожу не ласкали огненные языки, пусть они не забирались в самое его нутро, он знал: именно это и есть его предназначение. Его судьба. Его жизнь. Дом медленно умирал, прощаясь с ним, сгорал в пламени очищения, сгорал и освобождался. Будто бы освящался огнем, который подходил близко, совсем близко, который, словно игривый котенок, ластился к Чанелю, умоляя поиграть с ним. Но времени почти не оставалось: раздавшаяся вдалеке полицейская сирена предупреждала, что любое промедление может привести к тому, что его поймают. А потому Пак в последний раз обвел взглядом свое произведение искусства...и сбежал, оставив после себя лишь тлеющие балки, пропитанные бензином. Оставив после себя пепел, дым и яркие, страстные языки пламени. Оставив после себя кремированное тело этого старого, уже много лет заброшенного дома. Подарив ему свободу. Ему порой казалось, что вся его жизнь — череда нелепых трагических будней и неслучайных случайностей. С самого раннего детства Чанель понимал, что с ним что-то не так. Понимал, пытался с кем-то поговорить, но тщетно. Мать списывала на детские причуды то, что мальчик обожал смотреть за зажженные свечи и спички, всегда садился рядом, когда она курила, и мог часами крутить в руках зажигалку, пусть и нерабочую, в которой все же проглядывали маленькие синие искорки. Для нее это были лишь игры, которыми Чанель занимал себя, пока она бегала на свидания или приводила домой мужчин, каждый раз разных, каждый раз странно и горько пахнущих, каждый раз считающих своим долгом подергать совсем еще кроху-Чанеля за оттопыренные ушки и всучить засохшую конфету, чтобы он «не мешал им с мамочкой передвигать кровать». Считала она так ровно до тех пор, пока в пьяном угаре не заснула с зажженной сигаретой. И тогда Чанель узнал, что человеческий жир и солома, которой был набит матрас матери, стали хорошими катализаторами для пламени. И тогда он впервые понял что такое — полное одиночество. Одиночество и свобода. Он убежал от полицейских, которые хотели увезти его в участок, а затем в приют, убежал, чтобы с крыши соседнего дома наблюдать за тем, как ревет пламя, как оно выжигает его некогда детскую, как мужчины в странных темных костюмах борются с огнем, словно храбрые рыцари, и как побеждают его. И вот тогда он понял, что он хотел бы стать таким же, как и они. Что он хотел бы вот так же уметь бороться с тем рыжим монстром, что убил его мамочку, что едва не убил его самого, что был таким красивым и пугающим одновременно. И он не стал отбиваться, когда его нашли, он покорно шел туда, куда ему говорили. Он терпел жизнь в приюте, более того, он настолько к ней привык, что даже смог полюбиться тамошним обитателям своим мягким нравом и широкой улыбкой. Чанель старался нравиться людям, он правда очень старался... Но его единственной целью было дожить до шестнадцати и сбежать в школу пожарных, куда мальчишку с его отличными оценками и верой в идею с радостью приняли. Он учился бороться с собой, бороться с огнем, бороться с обстоятельствами, которые подчас были сильнее его самого. Вся его жизнь была распланирована: он ждал, ждал когда же его впервые позовут на настоящую работу. Чанель не мог побороть радостного предвкушения, но когда остальные мальчишки обсуждали свою личную жизнь, старался не отличаться от них, выдумывая байки об очередной нимфе с большой грудью, с которой он познакомился на выходных. На деле же его никогда не интересовало подобное: у него была лишь одна страсть. Огонь. Огонь завораживал его, сводил с ума, пугал... Он являл собой все — смерть, жизнь, избавление от правил и боль. Он являл собой все сущее, правила, кодекс, которого так не хватало Чанелю в жизни. Забрав у него мать, огонь будто бы стал для него семьей. Живым, дышащим человеком. «Счастливчика», как его звали коллеги, быстро стали брать на самые сложные пожары, потому что тот, словно рожденный в рубашке, совершенно не боялся криков и стонов огня, он впитывал их в себя без остатка, наслаждался ими, ласкал кровавые лепестки, не страшась подпустить их к себе, не боясь сгореть. Они спасали, они спасали людей, но губили огонь. Убивали его, разрушали его естество. И это раз за разом подкашивало Чанеля, будто вновь и вновь лишало матери, будто бы весь его мир погружался в пучину. Он стал понимать, что его страсть губительна, когда засмотревшись на огонь, не смог спасти одну из жертв. Тот мужчина сгорел так же, как когда-то женщина, что родила Чанеля, и он видел, как то тело превращалось в обгорелый кусок мяса, но понимал, что спасать уже некого. Почти некого. Когда капитан сказал сворачиваться, ведь внутри становилось все опаснее, Чанелю показалось, что он услышал стоны и крики из подвала, совсем тихие, заглушенные. Но он, не помня себя, нарушив приказ, бросился вниз по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек, и оказался возле почти сгоревшей двери, которую выбил с одного удара. На полу, прикованный цепью к батарее, сидел совсем еще мальчишка, лет двенадцати, захлебываясь слезами и пытаясь освободиться. Изможденный, избитый, полностью обнаженный... И такая ненависть затопила Чанеля, что он зарычал, хватая валяющийся в углу подвала топор. Он кричал, вкладывая все свои силы, но лишь с третьего удара смог разрубить толстую цепь. Мальчик бросился к нему, обнимая за талию и дрожа, как в лихорадке. Стянув с себя форменную куртку, Чанель укрыл его, а затем бережно взял на руки: - Держись, малыш. Братик Ель не даст тебя в обиду... Они прорывались через рев ядовитых огненных струй и темный удушливый дым, но Чанеля волновала лишь одна мысль: спасти ребенка, спасти мальчика, который в жизни и так уже много страдал, дать ему второй шанс, дать настоящую семью... А не ту ублюдочную свинью, что сгорела в пьяном угаре. В этом мальчике Чанель видел себя. В здание вбежал капитан. Он бережно взял у Еля малыша и вынес на улицу, приказывая Паку следовать за ним... но огонь не позволил. Резко вспыхнув у самой двери, он отрезал любой путь к отступлению, он будто бы молил, чтобы Пак не уходил так рано, он скользил по обнаженным рукам Чанеля, обжигая кожу и вынуждая его кричать, задыхаться... Убегая от огня, он оказался в западне. И когда с оглушительным треском дом, будто карточный, выжженный грехами его приемной матери, рухнул, Чанель понял, что его жизни пришел конец. Но нет. Этого не произошло. Похороненный заживо под обломками, он осознал: на деле огонь спас его. Он не позволил ему сгореть, нет, более того, Чанель находился в одной из самых безопасных частей дома. И единственным минусом сложившейся ситуации, пожалуй, была арматура, проткнувшая его ногу. Но для привыкшего к боли за все свое детство Пака и это было вполне терпимо... Он слышал, как пожарные потушили огонь, как они говорили о его смерти... Слышал, но не мог даже позвать на помощь. Что-то останавливало его. Чанель просто лежал под обломками, ожидая, когда все уедут... Что произошло дальше — он не помнил. Он не помнил, как выбрался, как оказался в каком-то полузаброшенном морге невдалеке от места пожара, как врач-патологоанатом, женщина явно сердобольная и одинокая, не привыкшая задавать лишних вопросов, обработала его ожоги и ногу. И оставила его у себя, потому что куда бы он пошел с такими ранами... Он не помнил ничего, будто его вел не разум, а чувство самосохранения, та темнота, что ядовитой слизью наполняла его, заставляла с вожделением касаться свечного пламени и упиваться стонами сгоревшего дерева и хрипами металла. Будто бы огонь выжег все воспоминания о той ночи, чтобы его мальчику не было так больно. И вот именно тогда, в те дни, лежа в свете тусклых ламп на холодном столе патологоанатома, Пак понял: его жизни пришел конец. Его прежней жизни. Его считали мертвым, но оплакивать его было некому. Он никого не любил, у него не было друзей. И может...все это было и к лучшему? Побрившись, Чанель взял ножницы и отстриг свои ярко рыжие-волосы, а госпожа Ли, тот врач, помогла ему стать брюнетом, одолжила денег и одежду своего сына. Пак поправился, хоть следы от ожогов на руках и шее, да шрам на ноге остались. И тогда просто ушел. Имея лишь осознание, что теперь все изменится. Возлагая белые лилии на его могилу, Лу Хань ласково провел ладонью по надгробию и сел прямо на траву возле него, скрестив ноги. Проходящие мимо люди недобро косились на него, но юноше было плевать: он здесь лишь ради него, лишь ради Чанеля. Прошло уже пять лет с тех пор, как той чудовищной ночью он вытащил его, практически бездыханного, из огня. Как он дал ему шанс на новую, счастливую жизнь. И умер, умер из-за него. Хань прижал ладонь к глазам, горько усмехаясь. Каждый месяц он приходил на могилу человека, который единственный в недолгой жизни Лу сделал для него что-то действительно важное, действительно доброе. Для мальчика, с ранних лет познавшего, что такое грязь, похоть и боль предательства, Чанель был ангелом. Огненным ангелом. Тем, кто вырвал его из лап уже давно сгнившего в земле отца-насильника и его дружков, тем, кто разрубил тогда цепь, удерживающую его от свободы, тем, кого всего за несколько минут Лу Хань полюбил всем своим наивным, детским сердечком. И каждый месяц юноша приходил на могилу своего ангела, ухаживал за ней и порой часами рассказывал о том, что происходило в его жизни. Он попал в хорошую, обеспеченную семью. И часто в таких семьях бывало, что родители не обращали на детей внимания, поглощенные работой. Но Ханя это устраивало. Он был волен делать все, что хочет. Он ходил в школу, занимался танцами, завел друзей, не раз был в отношениях... Но об этой части своей жизни он никому не рассказывал. Его прошлое сгорело в пламени греха, забрав с собой и тот свет, то был в его жизни хоть на несколько минут. Хань поднялся с земли, отряхнувшись, и глубоко поклонившись надгробию, пошел к выходу с кладбища. Смеркалось, но он не боялся. В нем жила вера в то, что жизнь приготовила для него что-то важное, раз не дала сгореть заживо пять лет назад. Он шел вдоль наружной ограды, касаясь кончиками пальцев черных железных прутьев, как вдруг увидел вдалеке яркое марево огненных переливов, столь же яростное, как и в тот самый день. Он боялся огня, он не мог находиться в комнате, если были зажжены свечи, но отчего-то Ханя страстно тянуло туда и, перебежав дорогу, он бросился к горящему зданию, пытаясь пересилить свой страх. Он помнил, что когда-то это была школа, но ее давно уже закрыли и здание было заброшено, двери и окна заколочены... А теперь бушующее пламя объяло его, обняло, словно нежные руки матери. Словно крылья феникса, умиравшего, сгорая. Хань почувствовал, как подкосились ноги, и упал на колени, в отчаянии глядя на то, как клубы темного дыма вырывались из окон, как сквозь обгорелые кости-доски прорывалось пламя...как мужчина, весь в темном, вышел из здания, натягивая на голову толстовку и спеша прочь. Высокий, сильный. Его спина была столь же надежной, столь же широкой как когда-то у Чанеля. И Лу сам не заметил, как по щекам покатились слезы. Будто бы он увидел призрака, увидел своего ангела... Дом начинал рушиться, вблизи раздалась пожарная сирена и оставаться здесь было небезопасно. На негнущихся ногах Хань поднялся, ухватившись за ближайший столб, а потом побежал. Побежал, не помня себя, не чувствуя своих легких. Побежал за тем мужчиной. Его уже не было видно, но Хань все равно не мог остановиться, он вытирал на ходу щеки рукавом, его мутило, а впереди он, словно в бреду, видел ту самую спину, того человека, к которому не мог приблизиться, как бы ни старался. Добежав до парка, он упал на траву, кашляя и сплевывая кровь из прокушенной губы. А потом просто свернулся в клубок, поджимая ноги к груди, и беззвучно заплакал, чувствуя, будто что-то внутри обрывается, будто он не понял знак того призрака, будто что-то упустил. Прохожие косились на него, о чем-то шушукались, но Лу было плевать. Ядовитые всполохи огня пропитали его душу насквозь, разбудили воспоминания той ночи, цепи на лодыжке и хриплого шепота его спасителя. Было что-то странное, но необъяснимо правильное в том, что он этим занимался. Словно бы на том ледяном столе, когда он думал, что от боли, обжигающей тело, сойдет с ума, с ним что-то произошло, словно он осознал цель своей жизни, ее смысл и предназначение. Понял, что теперь навечно связан путами огня, что так было с самого его детства, что все было не случайно. Что те огненные языки, которые обожгли его кожу, спасли его душу, научили его жизни, показали путь. И теперь он жил тем, что предавал огню трупы зданий, которые мучились от безысходной болезни одиночества и заброшенности, которые гнили изнутри, сухим скрипом своего разрушения молили о помощи... Чанель спасал их, он отвечал на молитвы своему богу, словно его пророк, помогал огню Феникса торжествовать, даровал «жертвам» новую жизнь, свободу. Кому-то могло показаться это ужасным и омерзительным, но Чанелю было плевать. В этом заключался его путь и он не собирался отступать от него. Придя домой, Хань хрипло поздоровался с семьей и взбежал по ступеням наверх, в свою комнату, падая на кровать и по привычке тут же включая телевизор. Его взгляд поневоле привлек репортаж в новостной программе, в котором говорилось о том, что маньяк-поджигатель, которого полиция прозвала Фениксом, сегодня снова «активизировался». И Лу едва не упал на пол, увидев кадры горящего здания, того самого, что он видел, того, что так его потрясло. Хань резко увеличил звук, внимательно вслушиваясь в каждое слово, произнесенное с экрана, а потом, быстро схватив ноутбук, стал искать любую информацию о том поджигателе. Феникс был удивительным. Он сжигал лишь старые заброшенные здания, но ни разу не было такого, чтобы в этом пожаре пострадал хотя бы один человек, будто он специально знал, заранее изучал свою будущую жертву, как и делают настоящие маньяки. Его работы были признаны прекрасными, аккуратными... А различные сообщества пироманов его просто боготворили. Хань нашел даже несколько видеозаписей, которые смотрел с открытым ртом, не в силах сдержать своего восторга и возбуждения, что охватило все тело. Для сравнения он изучил и «произведения» других поджигателей, но они ни в какое сравнение с работами Феникса не шли. Тот не сжигал ради забавы, а будто даровал свободу, новый мир, будто... Был ангелом. Осознание пришло к Ханю так быстро, что он поневоле задержал дыхание, все же надеясь опровергнуть свою же догадку. Но крохотная искра надежды разгорелась пламенем, стоило ему только собрать все кусочки паззла воедино. Тело Чанеля, ну или то, что от него осталось, найдено так и не было, но полиция сочла это лишь ошибкой и копать глубже не стала, похоронив гроб с пожарной формой мужчины и его наградами. А сегодня...сегодня он видел человека, ужасно похожего на Чанеля, настолько, что Ханю хотелось как в ту ночь броситься к нему и прижаться изо всех сил. И именно его, того, кто так запал в душу Ханю в этот день, назвали Фениксом. Хань упал на спину, вытирая слезы и смеясь нервным болезненным смехом. Тот, кого он боготворил, кого так неестественно, но все же любил, вероятно, был жив все это время. С тех пор Лу Хань совсем потерял покой. Все свое свободное время он проводил в библиотеке, полицейских архивах, благо отец-прокурор был чудесным пропуском куда угодно, изучая дело Феникса, а также чертежи зданий, которые он сжег. Хань заметил определенную последовательность — Чанель, а Лу очень хотел верить в то, что этим поджигателем был Чанель, выбирал старые, заброшенные дома, которые город не собирался сносить, они так и гнили изнутри, словно разлагающиеся трупы... И Феникс нес им долгожданное успокоение в смерти. Делал именно то, что и должны делать ангелы. Рвение Ханя лишь забавляло его родителей, а отец считал, что мальчишка просто хочет пойти по его стопам. Лу было немного неловко так обманывать тех, кто был ему дорог, но он понял, что должен сделать все, что было возможно, чтобы проверить свои догадки, узнать, Чанель ли скрывается под маской Феникса. И если да, то защитить его ото всех. Даже от отца. Потому что он был его ангелом, личным солнцем, идолом. И Хань любил его. Так, как умел. Новая «жертва». Ничем не примечательное бывшее офисное здание, где раньше находились несколько компаний и закусочная, с потрясающей курочкой в меню. Чанель хмыкнул, закуривая. Он до сих пор помнил, как в раннем детстве мама здесь покупала ему ужин на день рождения и тогда это воспринималось как настоящий праздник, что-то сказочное, невероятное... Теперь же здесь царили смрад и разложение, крысы были единственными жильцами. И это было омерзительно. Это убивало Чанеля. Он стоял, закрыв глаза, и нервно затягивался сигаретным дымом, который был лишь временным заменителем настоящего, темного, горячего, который мог проникнуть в легкие и убить намного быстрее. Чанель достал из кармана зажигалку и крутанул ее между пальцев, но тут его внимание привлек какой-то звук. Что-то значительно большее, чем крыса. Пак резко обернулся и вздрогнул, когда увидел, что перед ним стоит юноша. Словно в фильмах ужасов, черт возьми. Но юноша на призрака не походил, да и голова у него была на месте, а потому Пак, стараясь непонятно откуда возникшую дрожь в руках, хрипло спросил, туша сигарету о подошву: - Ты кто? Что ты здесь делаешь, мальчишка? - Ты все-таки жив... - юноша подошел ближе и Чанель увидел, что тот улыбается сквозь слезы, дрожа. Словно увидел призрака, кого-то давно ушедшего... И тогда до него дошли слова, сказанные парнем. - Ты... Ты... Кто ты? Отвечай! Откуда ты знаешь меня?! Сколько ты видел?! - он бросился к своему нежданному «гостю», сжимая пальцы у него на горле. Но мальчик не испугался, он смотрел в лицо Пака, у него были большие глаза, глубокие и красивые, настолько, что Пак даже испугался, решив, что ему все это мерещится. Мальчик положил свои пальцы на руку Чанеля и хрипловато прошептал: - Я знаю, что братик Ель меня не обидит... Пак резко отпустил руку, но мальчик сжал его пальцы, дрожа. - Я нашел тебя... Я всегда верил, верил, что ты не мог умереть там, что огонь не дал бы тебя в обиду! - он шептал сдавленно, но был не в силах остановиться, - Тогда, в ту ночь ты спас меня. Отец и его дружки... Я так хотел умереть. Но когда на самом деле оказался в опасности, то испугался. Ужасно испугался... А тут ты. Ты пришел и спас меня, хен... Без тебя я бы не выжил. Я так люблю тебя, Боже... Это просто невероятно. Я каждый месяц ходил на твою могилу, я мечтал, когда вырасту, расследовать твое дело и докопаться до правды. А сейчас ты тут. Ты живой... - Кто... - Меня зовут Лу Хань, - улыбнулся юноша, касаясь губами широкой ладони Пака. Тот стоял, потрясенный его словами, тем, что тот жил лишь мыслью о Чанеле, что все эти годы он нуждался в нем, боялся, что тот умер из-за него... - Хань? - улыбнулся Пак, впервые за долгое время чувствуя человеческое тепло столь же яростно, как и жар огня, впервые за долгое время чувствуя себя...действительно нужным кому-то. - Я люблю тебя... Правда. Я люблю. Ты — все, что заставляло меня жить эти годы. Мысль о том, чтобы ты никогда не устыдился, что спас меня в ту ночь... - Лу поднял руку и коснулся кончиками пальцев ожогов на шее Чанеля. Тот вначале дернулся, но потом закрыл глаза, слушая и впитывая в себя каждое слово, каждое прикосновение парнишки. И он сам не заметил, как пальцы заменили губы. Как участилось его собственное дыхание. Как его руки осторожно легли на талию юноши, столь податливого, столь отчаянно жмущегося к нему. - Что ты делаешь... - хрипло выдохнул Пак, чувствуя, как живот сводит судорогой от тонких пальцев, что зарылись в его волосы, от мягких губ, что блуждали по его шее, ключицам, касались подбородка. - Я тоже нужен тебе. Я знаю. Никто не поймет тебя так, как я... - горячо шептал Лу, притягивая к себе мужчину. И через какое-то время тот сдался, просто не в силах отказать его напору. Их первый поцелуй вышел нежным, словно первые робкие искры, которые уже через пару минут разгорелись в огненный тайфун. Чанель протяжно застонал, подхватывая мальчишку под бедра, а тот с готовностью обнял его за талию ногами, затянутыми в восхитительные шелковые чулки. Пак, едва дыша, касался их кончиками пальцев и чувствовал, что этот мальчишка не боялся его, несмотря на его ожоги, несмотря на то, что он делал. Он не осуждал его. Он принимал его, понимал его, он хотел его и горел, извиваясь в сильных руках... Они задыхались каждым поцелуем, но лишь жались друг к другу, не желая отпускать. Пак впервые испытывал подобные чувства, а Лу попросту таял, боясь потерять сознание от удовольствия, которое доставляли ему даже столь невинные ласки. Он отстранился, вызвав недовольный стон старшего, но тут же стал покрывать поцелуями его лицо и шептать, что он горит, что он сходит с ума и если он сейчас же не ощутить Чанеля внутри, то попросту умрет. Зарычав, Пак резко вжал мальчишку в стену, покрывая поцелуями-укусами его тонкую шею и оставляя на ней кораллово-влажные следы его собственной страсти. Лу быстро расправился с собственными шортиками, а затем схватился за ремень брюк Пака, тяжело дыша. Мужчина опустил его на пол и повернул спиной к себе. На растяжку и смазку не было времени — Лу облизал ладошку, а затем, проведя ею по члену Чанеля, такому твердому, что подкашивались колени, осторожно направил в себя. И пусть это был его первый полноценный раз, ему было не столь больно, как могло быть, ведь он так давно мечтал ощутить себя в руках своего ангела, отдаться ему не только душой, но и телом, что уже не раз ласкал себя, представляя, как бы все было... Но он ошибался. Было намного приятнее. Пак обнимал его за талию и двигался медленно, чуть согнув колени, чтобы было удобнее. У него так давно не было никаких отношений, что близость горячего тела мальчишки, его желание и удовольствие просто сводили с ума. Лу закусил костяшку пальца и сам стал насаживаться на член старшего, хныча, ерзать и сжимать попку, желая получить больше. И получил. Пак зарычал, сжимая бедра Лу и резко двигаясь, жадно, словно голодный зверь. Они кричали на два голоса, стонали протяжно и хрипло. У Ханя подгибались колени, он отчаянно цеплялся за стену и тек, не переставая, но даже и не думал касаться себя. А Чанель...он снова сошел с ума. Ему казалось, что он в огне, но он ласкает, а не обжигает... И тогда он подумал, что если так будет всегда — то ему в жизни ничего будет не надо. Этот мальчик, Лу, он не видел в нем урода, зло, он отдавался ему без остатка и Чанель брал его, до самой последней капли, до последнего вздоха, забирал себе уже точно своего мальчика. А потому когда тот изогнулся, дрожа от удовольствия, сжимаясь на члене Пака и крича от так отчаянно, что Чанель прижал его у себе, изливаясь в хрупкое тело, они оба поняли, что нашли себя среди этого смрада и разложения. Себя и друг друга. Они привели себя в порядок, а потом Лу подошел к Чанелю, который не знал, куда деть глаза, и обнял его со спины, утыкаясь носом между лопаток. - Не бросай меня больше. - Лу... Я... - Я больше не выдержу. Зная, что ты жив, что ты рядом, что ты был со мной... Чанель. Будь моим. - Ты уверен, что хочешь этого? Хочешь урода, который не может жить, не ощущая вокруг себя обжигающее пламя? - горько усмехнулся Пак, но Хань лишь обнял его крепче. - Да. Мне все равно, какой ты. Я просто люблю. А остальное...кого это волнует? - улыбнулся Хань, целуя своего мужчину в плечо. Но внезапно тот отстранился и вложил в ладонь Ханя какой-то предмет. Маленький и холодный. Присмотревшись, мальчишка понял, что это. Зажигалка. - Правда? - неверяще прошептал он и Чанель закатил глаза, хрипло смеясь. Огонь вспыхнул практически мгновенно, выжигая дотла иссохшиеся доски, окутывая комнату горьким черным дымом и вынуждая Лу опасливо зажмуриться. Но его пальцев коснулись пальцы Чанеля и он взял его за руку, мягко ее сжимая. Говоря, что он будет рядом. Теперь уже точно. И что впереди им предстояло узнать друг друга, полностью, до последней косточки в теле. Пламя разгоралось все сильнее, поглощая все на своем пути, даруя свободу еще одной жизни, но почти не трогало их, будто обходило стороной, отражаясь бликами в завороженных глазах Ханя, и тот понял... что был принят в семью.