Любовь, что ненамного больше

Леви всегда им восхищался. Всегда – разве что кроме первых дней их знакомства, когда этот альфа вызывал у всех окружающих восхищение, а у самого Леви – злобное раздражение. Может, уже тогда это была ревность – тогда еще рядовой Смит пользовался популярностью у омег и, пусть на заигрывания и не отвечал, вечно вонял ими. Надоедливые девицы и юнцы вертелись около статного мужчины подобно пчелам, что летят на свежий нектар, – и, разумеется, никто из них не хотел делить прекрасного джентльмена с другими – такими же. Да, наверное, это была ревность. Но еще и судьба – как будто в противовес остальным при виде Ирвина у Леви не возникало никаких естественных реакций и желания подстелиться, что ощущали остальные омеги. Он мог просто с ним общаться, мог ударить и мог здраво мыслить, хотя и познакомились они в течение всего недели после течки Леви. Запах еще остался, а вот желания – никакого. И Ирвин был первым – и единственным – альфой, с которым уже зрелый, опытный омега Леви провел ночь не из-за капризов тела, а по собственному желанию. Говорили, что истинно подходящий омеге альфа – тот, от которого между ног все мокнет и к бедрам липнет. Леви был другого мнения. Он не смог отпустить единственного человека, который не пытался затуманить его разум феромонами и показушным влиянием. Не верящий в божий замысел и предначертанность судеб, Леви просто остался с тем, кто был с ним честен. И с той самой ночи он восхищался Ирвином, человеком, который смог пробудить в нем желание – желание не животное и инстинктивное, а желание человечное. Сколько лет прошло – семь, восемь? Рядовой Смит стал капралом, а потом и командующим своего отряда, а Леви покорно следовал за ним. Сил сидеть дома не оставалось – первые пару лет, а потом случилось то, чего он так боялся. Сейчас Леви мог только смотреть на то, как три мирно сопящих комочка ворочались на груди у усталого отца, что и после работы нашел время с ними поиграть. Он любил их всех – не слишком сильно, но и позволить себе их бросить не мог. Может быть, свою родную дочку Микасу он любил чуть больше, чем приемных – роды оказались слишком тяжелыми, а печальная статистика окончательно лишила Леви и Ирвина желания заводить еще одного родного ребенка. Омеги часто умирали при родах – и Леви, несмотря на всю свою холодность и апатичность, не решился беременеть во второй раз. Поэтому они просто взяли еще двоих из приюта. Да, Микасу Леви любил чуть больше – но даже сейчас, спустя несколько лет, он прикладывал ладонь к своему животу, словно боясь повторения. Она была там, сейчас такая большая и сильная, способная даже теперь защитить младших братьев – это было чудом, чудом прекрасным и ужасным одновременно. Леви осторожно взял дочку на руки, и уголки его губ дрогнули, когда шевельнулись черные ушки. Он прижал ее к себе и обнял крепче, когда ее сильные руки вцепились в его рубашку, – и сел на диван около мужа. Армин сопел тихо-тихо, как и всегда – а темный хвостик Эрена подрагивал, словно он снова с кем-то сражался. Смотреть на них было просто… Хорошо. Хотелось обнять их всех, да только вот рук бы не хватило, да и разбудил бы еще – а хвостом обнимать, так это… Дурной тон. Но иногда и это можно было себе позволить. Ирвин точно спал – а иначе бы Леви не решился. Угольно-черный хвост скользнул к Армину, ласково поправляя светлые прядочки, а потом Эрен ухватился за него – и укусил, явно видя во сне что-то вкусненькое. Было больно. Но Микаса, что мирно дремала на руках у отца, напоминала ему, что бывает гораздо хуже – и длинный хвост просто выскользнул из цепких рук ребенка. А Леви поцеловал дочь в лоб. Да. Ее он любил немного больше – но лишь ненамного.