Gate

О гудящие самолёты, кажущиеся немыми птицами за толстыми панорамными стеклами здания аэропорта, разбиваются шарики света заходящего пыльно-золотистого солнца. Наташа до зуда в ладонях, разъедающего линии судьбы и брака, ненавидит просторные, вакуумные залы аэропортов; и если ей однажды предложат сделать переливание любви к этому виду транспорта, то её родная кровь будет отторгать инородные антитела. У Наташи есть серая газета с жирно пропечатанными буквами и бесцветными физиономиями лидеров развитых стран, и пьяный турист, который читает ей стихи, путая строки и поэтов. Ему не суть важно, да и Чёрную вдову вполне устраивает синтез Бодлера и Рильке. Электронные часы, закованные в прямоугольную пластину, показывают: «без двадцати пяти минут ты опаздываешь». Он всегда приходит не вовремя, потому что уже здесь, в термоупаковке аэропорта. Зимний солдат показывается между информационной стойкой и кофейней, где в крепкий эспрессо добавляют чайную ложку корицы. Баки солдатским шагом направляется к Наташе, но в каждом соприкосновении тяжёлых, шнурованных ботинок с глянцем вылизанного пола угадывается лёгкая неуверенность; его учили, программировали на другое, и даже самому как-то смешно от смятения. Он перед ней мёртвый, хотя, кто сейчас из всей этой пёстрой, одиозной толпы живой… Разве что чтец по правое плечо. На табло сердца совсем незапланированно меняется время и почему-то даты вылетов – полный хаос; это всё непродуманные мелочи, которые мешают концентрироваться на голосе Солдата. Джеймс рассказывает ей о своей нормализовавшейся, почти плоской жизни в Шотландии, где у него есть лошадь и небольшой дом. И он чертовски обычный, он чертовски не такой, как описываемые им картины спокойной жизни; она знает, что Барнс лжёт, наверное, отводит от себя подозрения. Между ними когда-то затесалась игра, правила которой священны. Для них двоих. А сейчас они отчего-то играют в кто кого переврёт – рассказывают друг другу желаемые сценарии своих жизней, прилагая к вылепленному из пластилина слов вранью красочные иллюстрации. Как дети, ей Богу. За стёклами аэропорта шарики света меняются на чёрные квадраты ночи, они лепятся на воздух, словно кафельные плитки; и у Наташи, кажется, рейс… - Как ты думаешь, мы когда-нибудь где-нибудь сможем осесть? - спрашивает Баки, смотря на придавленные тьмой белые крылья самолётов. – Вдвоём. - Когда ты вновь найдёшь меня в бездушном зале, прошу, дай мне чуть меньше времени, - она хочет видеть его чаще, чем один раз в три недели. Всегда. Хочет. Наташа, возможно, ещё не готова сойти с центрифуги их игры – искать друг друга в аэропортах и давать призрачные подсказки для новой встречи. Она отворачивается от мужчины, и он может слышать только цокот её каблуков и аромат флёрдоранжевых духов. Наташа нарочно не складывает билет пополам, оставляет торчать его из заднего, правого кармана джинс полностью, чтобы Джеймс прочитал ёмкое: «Сидней». Она бы осела с ним там…