We are blessed

Он медленно открыл глаза. Какое-то время он уже не спал и просто лежал, пытаясь придумать причину, почему нужно встать и прожить еще хотя бы один день. И не находил ее. В который раз, прокручивая сознание через мясорубку гложущих мыслей, догадок, ни к чему не приводящих рассуждений, он не мог найти причину. А это все, что ему было сейчас нужно. И, тем не менее, Драко Малфой открыл глаза, раздвинул полог, встал с кровати и прошел в ванную комнату. По обыкновению он сходил в душ, затем оделся, окончательно привел себя в порядок и покинул комнату. Все эти действия совершались на автомате вот уже второй месяц. Второй месяц его пребывания в Хогвартсе. Снова. Война закончилась, он, как и большинство, вернулся на последний год обучения. Не потому что его кто-то заставил или вынудил, нет. Он сам понимал необходимость этого, не только потому, что ему нужно было законченное образование. Он ненавидел это место, но, вместе с тем, это было ему крайне необходимо. Ему казалось, если он вернется сюда, продолжит учиться, то сможет доказать… Кому доказать и что именно он сам не знал. Просто знал, что сейчас так было нужно. Впервые в жизни он принял абсолютно самостоятельное решение, и никто не влиял на него. Но доказать ему следовало в первую очередь самому себе. Доказать, что он хоть чего-нибудь стоит. Ему настолько надоело находиться в постоянной зависимости и мнимом величии, что он был уже просто противен сам себе. Наконец, свободен от страха совершить неправильный поступок, или наоборот, невозможности совершить тот или иной поступок… Свободен от страха о жизни матери. Но почему он не мог найти некого успокоения, так ему необходимого? По возвращению сюда он думал, что будет ловить на себе взгляды, преисполненные презрения, осуждения или даже отвращения; слышать, как на каждом углу о нем перешептываются. Но нет. Ничего этого и близко не было. Все продолжали жить нормальной жизнью. Снова улыбались, смеялись, переживали из-за экзаменов и возмущались по поводу эссе на понедельник. И он это понимал. Понимал, что это всем нужно: чтобы жить дальше, надо суметь преодолеть барьер поставленный войной, суметь не оглянуться, суметь переступить, иными словами – жить дальше. Все вроде бы понимали, и никто больше никого не осуждал и не обвинял. Хогвартс зажил по-новому. Уже не тот. Слизерин уже не тот. Они не такие. Он уже не тот. Удивительно, но Драко чего-то не хватало. Быть может того самого презрения в глазах однокурсников на которое, можно сказать, он очень рассчитывал. Не было больше унижений и пренебрежительного отношения со стороны отца, казалось, извечного давления Темного Лорда. Тогда что не так? Да, он уже просто не умел жить, существовать по-другому. Ему настолько все это надобно... Сейчас, дабы заглушить эту странно-пульсирующую душевную боль и тяжесть, он готов был что угодно отдать за Круциатус в его сторону. Заглушить физической боль душевную; снять тяжесть адским мучением. А все потому, что он потерял, как думал, решительно все. Близких и друзей – отец уехал в другую страну, дабы дать возможность своей семье хоть как-то подняться. Возможно, это – его единственный правильный поступок за всю жизнь. Мать – единственный человек, оставшийся у него, но послужить опорой ему больше не в состоянии, как бы ни хотела она того. Друзья – по сути, их никогда и не было. Но что уже говорить о значительно сузившемся круге общения и элементарных знакомствах. Чувства и эмоции – на эти две вещи он уже давно перестал обращать внимание. Соответственно этого тоже не существовало. Семейное состояние и одиночество – вот с этим ему и предстояло жить. На первый взгляд не так уж и плохо. Но откуда же боль? Откровенно говоря, он совершенно не понимал, что же с ним сейчас происходит. Просто это было, и все. И пока справиться с отвратительной частью уже его самого не представлялось возможным. Поэтому каждое следующее утро Драко пытался заставить себя начать жить по-новому, по-другому, отпуская прошлое. Тщетно. Отрицание Выйдя из общей гостиной, он направился в Большой Зал. Пока шел, он мысленно убеждал себя, что у него все в порядке и он ни в чем и, тем более, ни в ком не нуждается. Что же, самовнушение тоже не самый худший метод. Ему даже практически удалось забыть о том тянущем вниз состоянии, которое преследовало его последние несколько месяцев. Зайдя в зал, он прошел к своему столу и принялся за завтрак едва ли не с улыбкой на лице. Слизеринцы, сидевшие рядом с ним, что-то увлеченно обсуждали, и блондин попытался уловить суть разговора. В итоге уразумев, что это сущая ерунда, он перестал вслушиваться и начал осматривать столы других факультетов. На глаза попались Поттер и Уизли. И, конечно же, Грейнджер. Да, она ведь всегда с ними. Вот только зачем ей понадобилось возвращаться сюда? У нее настолько безупречная репутация гениальной в своем роде заучки, что вряд ли неоконченная школа стала бы ей где-то помехой. К тому же, можно было поклясться, что все учебники за этот год она уже давно перечитала. Прибавим ко всему, не бог весть какое, участие в падении Темного Лорда. Ну да, она ведь всегда с ними. Кроме того… Цепь неспешных рассуждений внезапно прервалась образом темноволосой девушки, усевшейся прямо напротив Драко и закрывшей собой почти весь «обзор». – Доброе утро, Драко, – дежурно по-слизерински произнесла она и как всегда одарила сродни нежным взглядом. – Доброе. Уголки губ слегка приподнялись вверх в едва уловимом подобии улыбки. – О! Это самое «о» заставило молодого человека мысленно улыбнуться, очень широко и самодовольно. У него получается. – У тебя в кои-то веки хорошее настроение! – Панси, казалось, сияла. – Можно и так выразиться, – однако в тоне это никак не отразилось. И между тем изменения были, как говорится, «налицо». По крайней мере, внешне: значит, со своей ролью он пока успешно справляется. Ведь даже если судить только по Паркинсон, значит, произошло что-то действительно невероятное. Потому как с самого начала учебного года девушка ходила буквально с каменным лицом, а на любое к ней обращение в лучшем случае просто не отвечала. Сейчас она вроде бы внезапно очнулась от глубокого сна. Или же, правильней будет сказать, – апатии. Странно, но состояние Панси как-то напрямую зависело от состояния Драко, как справедливо заметила ее подруга. А поскольку сам Драко замкнулся глубоко в себе еще в начале лета, Панси с тех пор пребывала в постоянном напряжении. Которое уже впоследствии, после нескольких неудачных попыток узнать, что же именно настолько повлияло на Драко, переросло в ту самую апатию. Она не могла знать той правды. О ней никто не знал. Он не подпускал никого к себе. Попытку залезть себе в душу, он считал хуже самого жестокого и тяжелого преступления. А ведь правда была лишь в том, что, похоже, девушка искренне любила его. Это было не тупое повиновение. Это было больше, чем несколько томных взглядов, поцелуев и секса на одну ночь. Для нее это было больше, чем просто симпатия или желание заполучить очередного парня, пусть на этот раз самого красивого и достойного из ее окружения. Это было больше и сильнее желания казаться неприступной стервой, ни на какие чувства не обращающей внимания, ни с кем не считающейся. Она изменилась. Может и не для всех, но она изменилась. А вместе с тем менялось все. Больше всего она боялась, что он снова бросит ее. Как тогда чуть больше, чем год назад. Она думала, что ему просто надоела. Что он нашел себе другую, очередную шлюху, которая с радостью ляжет под него. В принципе, какой оказалась и она, как думала сама Панси. Но нет. Он покинул школу. А теперь, когда все более-менее устаканилось, она стала осознавать, что больше нет того напыщенного, нахального и избалованного придурка. Но она не могла понять, что же с ним происходит и почему все стало настолько сложно. Она отдаленно догадывалась о той глубокой депрессии, в которой находился Малфой. Она хотела как-то помочь, но боялась. – Панси… – вдруг начал он. – Сегодня ведь выходной. Не хочешь прогуляться? Драко прекрасно осознавал, что долгое время был очень груб и холоден с ней, между тем, она всегда его поддерживала и была рядом, пусть он этого и не просил. И он не заслуживал этого. Не заслуживал ее чувств, о которых несложно было догадаться. – Конечно, – единственное, что она могла сказать, настолько она была удивлена проявлением внимания. Сейчас ей больше всего не хотелось сказать какую-нибудь глупость, дабы не сломать… Казалось, скажи она еще хоть слово – и все снова рухнет. – Отлично. Приятного аппетита, я буду ждать тебя в гостиной, – несколько небрежно бросил он и встал из-за стола. Слизеринец аккуратно взял руку девушки в свою и легко поцеловал Панси в губы. Этот «жест» был сродни той игры, которой любил предаваться тот, прежний Драко Малфой. Паркинсон была поражена. Он собирался уже уходить, но она его остановила, слегка сжав ладонь. – Послушай, с тобой сейчас точно все в порядке? Я не хочу лезть туда, куда ты меня не пускаешь, но все же. Ты мне не безразличен и… – С чего ты взяла, что что-то не в порядке? – он картинно изогнул бровь и губы растянулись в привычной полуулыбке-полуусмешке. – Все нормально, Панс. Он развернулся и пошел к выходу из Большого Зала, оставив слизеринку в полном недоумении. Единственным решением во всей этой ситуации для него было вернуться к исходному положению. Он думал, что если вести себя по-прежнему и не обращать внимания на то, что его гложет, оно улетучится само собой. Драко знал, что это не поможет, но настойчиво пытался добиться невозможного. Вести себя как раньше; думать, говорить как раньше. Делать то, что у него выходит лучше всего. «…И возможно начав сначала, пройдя весь путь заново, он сможет понять, где пошло все под откос...» Все отлично. У самого выхода он едва не рассмеялся, заметив какими взглядами его проводило гриффиндорское трио, которое с определенного момента наблюдало за ними. Гнев Этот день в очередной раз доказал, что все просто не может быть так, как нам того хочется. Просто по чертовому закону подлости все не будет так, как хотим того мы. И дело даже не в нем самом, тут все гораздо сложнее и… глубже. Он снова все испортил. В принципе, сначала все было очень даже хорошо. Они вели себя как когда-то. Он вел себя соответственно. Но что-то все равно стояло между ними. Драко не мог ей рассказать; Панси не смела спросить. На обратной дороге они едва перекинулись парой слов. По ходу возвращения в школу, Драко пытался анализировать. И довольно таки преуспел в этом. В силу рассуждений и самокопания он пришел к заключению о неудавшемся дне, а именно о причине. Когда они сидели в «Трех метлах» за соседним столом каких-то пятикурсников Мерлин дернул обсуждать легендарную и героическую победу Поттера. Это были не более, чем сплетни, к тому же искусно дополненные ложью. Впрочем, что было совсем не удивительно. И тут-то его и переклинило. Малфою захотелось выхватить палочку и запустить пару Непростительных в адрес этой грубо провинившейся девчонки, упомянувшей его отца. Он сдержался. Даже виду не подал. Однако после этого приятному, если так можно выразиться, времяпрепровождению пришел конец. Под каким-то глупым предлогом он предложил Панси покинуть заведение. И вот они идут к школе. Он бережно держал ее за руку, а она ему что-то с улыбкой рассказывала. Драко не слушал ее; он был полностью поглощен своими мыслями. Но он нисколько не был против трепания Паркинсон. Наоборот: это было вроде гарантии того, что он умело запрятал свои эмоции и никоим образом его внутреннее состояние не просачивалось наружу. Он даже улыбался. Изредка. Таким образом, они, наконец, дошли до замка. Все еще не отпуская руку Панси, он галантно завел ее в гостиную Слизерина. Девушки, находящиеся в этот момент там, удивленно переглянулись и, как бы вспомнив о чем-то важном, вышли. Они прекрасно знали кто такой Драко Малфой, в каком расположении духа в последнее время он пребывал, и инстинкт самосохранения подсказывал им, что, несмотря на все, его стоит уважать и, по меньшей мере, опасаться. Отдавая дань его репутации и положению до войны и всех последующих происшествиях. Как-никак, а порядки все же в Слизерине не менялись. На публику – может быть, внутри – нисколько. Драко сел на диван перед камином и задумчиво уставился на вазу изумрудного цвета на небольшом столе. Панси же осталась стоять. Она вовсе не была дурой, чтобы поверить в то, что за один день Малфой может кардинально измениться и выйти из того оцепенения. Пусть он и старательно делал вид. Ко всему прочему, она ведь любила его, а в этом случае любое изменение состояния возлюбленной души эхом отдается в любящем сердце. Она понимала, что он все еще находится глубоко в себе, не подпустит ее близко. И все же попытаться стоило. Еще раз. Иначе она не Панси Паркинсон. – Расскажи мне. Девушка легко опустилась на диван рядом с ним и попыталась заглянуть в глаза. Драко повернул голову и, не сводя бесстрастного взгляда с Панси, слегка развернулся к ней. От глубины этих серо-голубых глаз, так пристально смотревших на нее, проходил мороз по коже. Он медленно закрыл глаза и, шумно выдохнув, покачал головой. Следовало ожидать. Но только лишь сейчас она смогла понять, о чем его просила. Немыслимо. Она без лишних слов приблизилась к его лицу и, едва ощутимо и нежно касаясь его щеки кончиками пальцев, поцеловала его. Скорее, просто коснулась губами, но попыталась вложить в этот жест как можно больше поддержки, понимания, чувств в целом. Драко не открыл глаза и не отстранился. Тогда Панси легко поцеловала его уже в щеку, отстранилась и собиралась встать. Он не дал ей сделать этого, схватив за руку и вновь притянув к себе. Он поцеловал ее. С оттенком грубости и слабой чувственности. Углубленно и порывисто. Молодой человек моментально провел рукой по бархатной коже шеи, спуская ниже на грудь, а затем медленно на талию. Вторая же рука опустилась на бедро, и пальцы властно сжали ткань одежды. Панси обвила шею Драко руками, запуская тонкие пальчики в светлые волосы, перекидывая ногу через его бедро и усаживаясь ему на колени. Он заставил ее чуть приподняться, дабы напрямую открыть доступ к шее. Припадая губами к верхней части, он то ли целовал, то ли кусал, оставляя красноватые следы на бледной нежной коже. Руки девушки опустились на плечи, а потом, съехав ниже, начали расстегивать пуговицы рубашки Драко. Она прикоснулась ледяными пальцами к его груди. Он едва заметно вздрогнул и вновь поцеловал Панси в губы. Как же это было неправильно и несправедливо по отношению к ней. Но ему было необходимо чувствовать ее. Чувствовать себя рядом с ней, наконец, просто чувствовать себя. Ведь он стал другим, нет? И сейчас просто очередной раз играет с ее чувствами. В лихорадочном возбуждении она принялась расстегивать ремень у него на брюках, а он в свою очередь задирать края ее кофты. Нет… Драко резко схватил ее за руки и, останавливая, не дал поцеловать себя еще раз. Он «снял» Панси с себя и посадил рядом. Тяжело дыша, парень встал и, не поправляя одежды, направился к выходу. – Прости, – единственное, что он бросил растерянной, расстроенной девушке, будучи уже во входном проеме. Прости?! Все снова летело к черту. У Панси навернулись слезы на глаза, но он этого уже не увидел. *** Малфой торопливо шел по коридору, пытаясь понять, куда же, собственно говоря, он направляется. Он иногда оглядывался назад, вроде бы проверяя, никто ли не идет за ним. Сейчас его охватывало негодование, постепенно переходившее в живую ярость. Он злился и злился в первую очередь на себя. Он не мог понять, что случилось с ним. Что сломало его? Он не мог понять и от этого бессилия злость усиливалась. Хотелось лезть на стену, сброситься с Астрономической Башни, разбить что-либо… Словом, что угодно, только бы избавиться от чувства беспомощности и бессилия. Он проклинал себя за подобное поведение с Панси. Он не испытывал к ней ровно никаких чувств, тогда зачем? Он снова собирался причинить ей боль. Боль из-за первосортного эгоизма. Он зашел в ближайшее помещение, которое попалось ему на пути. В туалет Плаксы Миртл мало кто заходит в принципе, а сейчас время приближалось к полуночи, поэтому встретить кого-либо можно не опасаться. Драко подошел к раковине и уперся в нее руками, опуская голову. Он включил воду, но вместо того чтобы умыться он резко поднял голову и сильно ударил в зеркало открытой ладонью, тем самым разбивая его. Он ударил еще раз, загоняя в руку осколки; остатки зеркала громко посыпались на пол. Малфой судорожно хватал ртом воздух, в итоге давая выход эмоциям, которые так долго сдерживал. Он отошел к подоконнику, сжал правую руку в кулак и ударил еще и по камню стены, стирая в кровь кожу. Он едва ли не задыхался. Не задыхался от чувства жуткой беспросветности. Вот. Только сейчас он почувствовал некоторое облегчение. Жуткая боль в руке в какой-то степени тоже облегчала общее состояние. Драко откинулся спиной на стену, прикрыл глаза и улыбнулся. Он все еще тяжело дышал. Удивительно, но хотелось смеяться. Это было похоже на психоз. Однако он быстро успокаивался, и теперь не было предела тому облегчению и умиротворению, которое постепенно обволакивало его, увлекая сознание в неведомое странствие самоанализа. – Что с тобой? Голос прозвучал настолько глухо, что даже воспринимался не сразу. Выйдя из своего блаженного и невероятно легкого транса, он чуть ли не проклинал существо, которое посмело нарушить идиллию, в которой проблемы, накопившиеся за последнее время, казались ну уж очень ничтожными и недостойными внимания. Ведь впервые за столь долгий период времени ему было по-настоящему хорошо. Драко резко открыл глаза и повернул голову. Как долго она тут стоит? Как долго я здесь?.. – Чего тебе, Грейнджер? – Хреново выглядишь. Это флегматическое замечание ранее вызвало бы у него ураган возмущения и обрушило на гриффиндорку неисчислимое количество оскорблений и унижений. Сейчас же, это не имело никакого смысла. Ничто не имело смысла. Да и ко всему прочему, наверное, она была права. И он не видел ничего такого в том, чтобы признать ее правоту. Раньше же признавал. – Знаешь, ты как-то тоже. Драко не стремился задеть ее, просто откровенность за откровенность, как говорится. Гермиона действительно выглядела не лучшим образом: даже в полумраке можно было заметить красноту глаз, а под ними легкие тени бессонницы. Да и в общем выглядела она слишком усталой, слишком… разбитой?.. Да, это именно то слово. Она ничего не ответила, а только подошла к раковине, в которой лежали осколки зеркала, намочила платок, находящийся у нее в руках, закрыла воду и снова повернулась к парню. Девушка подошла к Малфою и протянула ладонь. – Давай руку. Парень без лишних слов вложил свою руку в ее, тем самым неосознанно подпуская ее ближе, чем следовало. Гермиона почувствовала, как уже с ее пальцев на пол закапала кровь. У Малфоя до сих пор в ладони находился небольшой кусок стекла. Девушка аккуратно вытащила его и отбросила на пол, закрывая глубокий порез платком. Драко пытался словить взгляд гриффиндорки, однако та упорно не хотела смотреть ему в глаза. И тогда он, наконец, решил озвучить свой вопрос. – Давно ты здесь? – Кровь не останавливается. Тебе надо к мадам Помфри. Гермиона сначала хотела проигнорировать вопрос, но потом все же решила ответить. – Задолго до твоего прихода. Но не волнуйся, – себе же на удивление поспешила она добавить, – дальше меня это не пойдет, – его заставила нахмуриться стальная холодность, присутствующая в тоне. Он вовсе не потому спрашивал ее, что хотел удостовериться в, скажем так, конфиденциальности этой сцены. Он и без ее подтверждения знал, что она никому не разболтает. Это ведь Грейнджер. Она не скажет даже своим дружкам. Хотя, даже если бы и рассказала, почему-то это его совсем не трогало. – Тебе надо к мадам Помфри, – повторила она. Платок почти полностью окрасился в багровый цвет, и кровь снова закапала на пол. Девушка снова подошла к раковине. – Что ты здесь делаешь? – он это спросил таким тоном, вроде бы вел светскую беседу. – Тебе не надоело задавать вопросы, Малфой? – теперь в ее голосе не слышалось ничего кроме усталости. Сейчас Драко скинул с души какую-то невидимую тяжесть, под которой очень долго находился. Теперь ему вдруг захотелось нормального общения. Кто же виноват, что объектом, несущим в себе потенциальный разговор, оказалась именно Гермиона. – Давай, Грейнджер, откровенность за откровенность. Выглядишь, скажем прямо, худшим образом. Такое впечатление, что Темный Лорд восстал из мертвых и снова захватил магический мир – один только я не в курсе, – он говорил, растягивая слова в привычной для него манере. На первый взгляд, ее никак не удивило подобное рвение Малфоя пообщаться. – Не глупи и не страдай фигней. Вот теперь она стала похожей на саму себя. – Что с тобой случилось, Грейнджер? В сущности, он не понимал, что заставляло его говорить с ней. Быть может, из-за долголетней вражды он и был уверен в том, что именно она адекватно может воспринимать его теперь. Девушка выжала платок и вновь, вернувшись к Драко, приложила к руке влажную и холодную ткань. – Не пробовал лечить нервы, а, Малфой? – со слабой ноткой сарказма спросила гриффиндорка, все еще рассматривая изувеченную руку. Отвечать что-то колкое не было сил. Чуть слышно и с долей тяжести, или ему показалось, что была эта самая тяжесть, Гермиона вздохнула, вытащила из заднего кармана джинс палочку, направила ее на порез. С виду лучше не стало, однако кровь остановилась. Она очистила пол и его рубашку от темных пятен (застегнуть пуговицы не решилась; да и какое, собственно говоря, ей дело) и восстановила зеркало. Теперь ничто не могло поведать о произошедшем «инциденте». Ее действия в очередной раз доказали молодому человеку, что болтать она не собирается. – Я мог бы сделать это и сам. На его языке это было равносильно «спасибо». Ведь Малфои никогда не благодарят. Во всяком случае, на словах. Она пожала плечами. – Теперь ты можешь идти в больничное крыло. Думаю, какое-нибудь объяснение ты в состоянии придумать сам, – Грейнджер упорно не смотрела ему в глаза, тем не менее, голос звучал обыденно и размеренно. Она ясно ему давала понять, что хочет остаться одна. Драко чисто по-слизерински предпочел это игнорировать. – Ты изменилась, – это было сказано как приговор. Гермиона посмотрела на себя в зеркало, перевязала неаккуратный высокий хвост, дабы спрятать выбившиеся пряди, и опустила руки под струю ледяной воды. – Мы все изменились. Кто-то в лучшую, – она бегло глянула в зеркало на парня, – кто-то в худшую сторону. Набрав воды в руки, она плеснула ее себе в лицо. Он же неотрывно наблюдал за ней. Словно пытаясь понять, сколько осталось от той грязнокровки Грейнджер, которой она была еще год назад. Он не находил сходств. Пусть они никогда и не общались тесно, но кое-какие выводы за шесть с половиной лет он сделал. Сейчас практически ничего не осталось. Манера разговаривать стала более жесткой и прямой, движения на порядок решительнее и увереннее. Отсутствовало чувство колебания. Информацию об индивиде Драко Малфой черпал из его поведения и манеры подать себя. Он настолько точно уже умел угадывать человека всего по нескольким словам и жестам, что вероятность ошибиться была ничтожно мала. И вот прямо сейчас перед ним словно стоял совершенно другой человек. – Многие осознали, что мир не делится сугубо на черное и белое. Что не бывает чего-то абсолютно плохого или хорошего, – она завуалировано высказывала изменения произошедшие в себе, даже не подозревая об этом. – Война закончилась, Грейнджер. Вечная сказка о добре, зле и балансе абсолютно себя не оправдала. Даже если бы они и не осознавали этого, все равно былая вражда уже не имеет смысла. – А что имеет смысл? – вдруг спросила она и развернулась к Драко лицом. Кардинально… Не глядя на непонятную усталость, сквозившую в каждом ее движении, она смотрела на него с неподражаемой решительностью смешанной с чудовищным безразличием. – Настоящее. То, что происходит здесь и сейчас. И только. Не смотря на то, что он сам всеми силами старался поверить в то, что говорил, он не чувствовал правильности своих слов. Вспомнив о боли в руке, Малфой поморщился. – Проблема в том, что все до крайности относительно. То ли ему показалось, то ли действительно на ее губах проскользнула иронично-горькая усмешка. – Ведь не бывает ничего абсолютного. Не так ли, Грейнджер? – Да. Любой другой почувствовал бы себя неловко в данной ситуации. Потому как каждый из них вроде бы и говорил о своем, однако четко понимал другого. Но они ни в коем случае не признаются в этом. – Тогда, может, стоит отпустить прошлое? – вопрос звучал с несколько риторической интонацией, а внезапная хрипота и акцент, делаемый на последнее слово, в ее голосе указывал на провокацию. Драко принял удар. Где-то он сдал позицию. Однако сделал это без сожаления; он давал возможность почувствовать Гермионе превосходство над ним. Она ему сказала что-то еще. Но именно этого он и не хотел слышать. Не хотел принимать. Но игнорировать тоже не получалось. Слова, произнесенные сейчас, приводили его в отчаяние, и одновременно разум подсказывал, что она права как никогда. Некоторое время они просто стояли в тишине, глядя друг на друга. Глаза настолько привыкли уже к темноте, что различать любое изменения в выражении лица собеседника не составляло труда. Драко держался невозмутимо. Девушка же не выражала вовсе никаких эмоций. Но кому-то из них надо было нарушить это состояние. И сделала это именно Гермиона. Она тягостно вздохнула. Уже второй раз. И развернулась к зеркалу. Умывшись еще раз, девушка направилась к выходу. – Все же сходи в больничное крыло. Она вышла. Как бы ни хотела она скрыть ту квинтэссенцию заботы промелькнувшей в тоне, у нее не получилось сделать это до конца. Он же подумал, что ему показалось, а потом и вовсе умозаключил, что она стала слишком смелой для грязнокровки. Когда Драко Малфой покинул туалет Плаксы Миртл, было около четырех часов утра. Где-то уже начинало вставать солнце; а Панси Паркинсон охватил тревожный, но глубокий сон. Сделка После рождественских каникул он снова вернулся сюда. Странно, но восприятие настолько изменилось, что, даже просыпаясь по утрам, Драко уже не думал о том, что в свои восемнадцать смысл жизни безвозвратно потерян. Он засыпал и просыпался почти с удовольствием. Нарцисса сразу же заметила изменения в сыне в лучшую сторону и была несказанно рада подобному обстоятельству и произошедшим переменам. Время, которое они провели вместе, многое для нее значило. Драко же это просто пошло на пользу. Он стал более общительным, возобновил круг «друзей», снова начал более-менее посещать занятия, ответственно относиться к домашним заданиям и выходить за пределы замка в выходные. К слову, постепенно возвращался к образу жизни нормальных людей. Мрачные мысли стали посещать реже. Но, стоит отметить, если все же такое случалось, то мысли эти были еще хуже тех, предыдущих. Поэтому, в данном случае, еще неясно, что из этого лучше. Однако та легкость и, пускай, хрупкая гармония, царившая вот уже чуть больше трех месяцев, только усиливали подозрения, что долго так продлиться не сможет. Поэтому, стоит прислушаться к своему же совету и жить сегодняшним днем. Снова таки, возвращаясь к основам самоанализа, что в общем-то вошло для Драко в привычку, он понял, какие именно два фактора обратили его душевные стенания в такое себе наслаждение жизнью, вернули ему ту самую полноценную жизнь. Первое, это, конечно же, та вспышка гнева после разговора с Панси. Это стало последней каплей и он все же позволил себе, в конце концов, освободиться от бремени. По крайней мере, на время. Ну, а второе… Грейнджер. Как бы ни странно и как бы ему это ни претило, но стоит справедливости ради это признать. Странным образом, но она сыграла свою роль в возвращении его душевного спокойствия. Тот разговор далеко не прошел даром, если не сказать – открыл глаза. Все, что сказала ему тогда Грейнджер, он прекрасно знал и сам, просто нужно было признаться в этом самому себе. Ну… Не признаться, а хотя бы подчеркнуть для себя правильность. Ведь у нее не было ровно никакого права говорить ему подобные вещи… Но, к слову, с того раза они больше не разговаривали. «А должны?» – спросили бы мы. Могло показаться, что гриффиндорка его избегает. И Малфой иногда ловил себя на мысли, что уж слишком превозносит ее заслуги. И вообще думает о ней больше, чем следовало. Драко поговорил с Панси. Он хотел объяснить ей, что сейчас «не может адекватно ответить на ее чувства», поэтому, дабы не мучить ее, им пока лучше прекратить отношения. Не смотря на свойственную ему от природы сдержанность эмоций, он говорил бы максимально тепло и участливо. Он не сказал ничего подобного, всего лишь сделал вид, что ничего странного в последнее время не происходило. Он вообще стал отрицать, что что-то было не так. Как уже было сказано, он вернулся к нормальной в слизеринском понимании жизни. Нет, он не разбрасывался словами, насквозь пропитанными ядом сарказма и не портил жизнь окружающим. Просто он вел себя подобающим образом. Подобающе его бывшего статусу аристократии. Он стал задумываться о том, что, возможно, это его своеобразное искупление. Драко полагал, что если он «наладит» отношения, то и ему самому будет порядком легче. Он размышлял о милосердии. Да, да, именно о нем. О нем и какое место оно занимало в его жизни. Все же оно у него было, иначе тогда он без зазрений совести сам убил бы Дамблдора. Или это все же был элементарный страх? Нет, он будет думать, что это было своеобразное милосердие. Он рассуждал об этом снова и снова. Малфой вообще передумал за эти полгода намного больше, чем за всю свою сознательную жизнь. Так ему казалось. И вот он снова вернулся к началу. Он пытался придумать что-то, изобрести какой-то выход. Иначе дальше просто свихнется. Что ему надо сделать, чтобы это гниющее чувство внутри отпустило? Кому и что сказать? Как поступить? Сейчас Драко был готов хоть отдаться на растерзание Мантикоры, продать душу дьяволу…Душу? А есть ли она у него? Да и нужна ли она кому-то в таком запущенном виде? Серая, с лежащей на ней с беспробудной тяжестью греха… Он сходил с ума. Депрессия Да, он действительно терял рассудок, каждую минуту снова и снова срываясь в пропасть безысходности. Произошел своеобразный рецидив. И это было страшно. Настолько плохо он еще себя ни разу в жизни не чувствовал. Малфою иногда чудилось, что приступы ухудшений в моральном состоянии его доводили буквально до тошноты. Ему это уже казалось каким-то расстройством. Не может быть так, чтобы после столь долгожданного улучшения его опять накрыло, только стало совсем невмоготу. Теперь Драко не в силах с этим справиться. Это на порядок выше его самого. Ему не дотянуться… Ах, как же ему сейчас были нужны Пожиратели, Темный Лорд, его отец, в конце-то концов. Они всегда говорили что и как делать. Да, пусть он выглядел слабаком, но на их фоне он был более высокоморальным. Моральным? С каких пор ему это нужно? Всегда. Эта неотъемлемая часть его самого постоянно вырывалась с мясом этими людьми, дабы заменить расчетливостью и безразличием, жестокостью. Пускай он будет последним ублюдком, но у него всегда были чувства. Он умел чувствовать. Он никому не признается в этом. Никогда. Ведь он когда-то обещал. А, черт возьми, в отличие от других он предпочитал держать обещания. Пусть и не самые достойные. Драко прислонился разгоряченным лбом к ледяному камню. Это был один из тех моментов, когда он находился во власти истинного отчаяния и тревожного страха. Так больше продолжаться не могло. Он занес руку и заехал кулаком в стену. Еще раз. Инстинкт самосохранения уже давно перестал срабатывать, а Малфой находился в том состоянии, когда от полнейшего безумства оставалось полшага, и могла спасать лишь чудовищная боль. Лишь она могла вытянуть его из пропасти хотя бы на время. Еще раз. В кисти ясно послышался хруст, и он стиснул зубы. Резкий выдох и такой необходимый накат, доза ощущений. Он медленно съехал на пол и опустил тяжелую голову на колени. Он зачем-то вытащил палочку и положил ее рядом. Сознание отказывало; приступ тошноты. В такие моменты, когда осознаешь, что все плохо и хуже просто быть не может, должно произойти нечто, что воздаст за страдания, полученные незаслуженно. Его кто-то сильно тряс за плечо. Что-то говорили ему. Он же элементарно не мог собрать воедино отрывки слов, открыть глаза и вообще сделать что-либо. – Малфой… Малфой! Его голову приподняли и медленно откинули назад. Хоть и весьма размыто, но он понимал отчасти что происходит. – Малфой! Ты меня слышишь? Драко… Да черт тебя дери, приди в себя! Его щеки коснулась холодная рука, что заставило вздрогнуть. Затем, очевидно, она же легла на лоб. Что-то коснулось поврежденной левой руки, ее пронзила молния боли, и он резко открыл глаза, схватился за палочку, рефлекторно направляя ее на того, кто только что приводил его в чувство. Грейнджер. Он в лихорадочном помешательстве сильно схватил ее за шею. Во взгляде у нее не было даже и намека на испуг. Она смотрела ему в глаза решительно, но вместе с тем с долей недоумения. Драко очень тяжело дышал. В руке пульсировала накатами боль. Взгляд безумен, с паранойей. Понадобилось некоторое время, чтобы он все же осознал, кто перед ним, и убрал руку с шеи. Малфой отбросил палочку и апатично уставился в пол. – Какого хрена с тобой происходит? Гермиона сидела перед ним на коленях и неотрывно смотрела на него, словно пытаясь залезть в голову. На все, что она говорила дальше, он просто не реагировал. Тогда она решилась на по своей силе отчаянное действие. Девушка еще ближе придвинулась и взяла его голову в свои руки, поднимая ее. Малфой смотрел на нее, но взгляд был лишен осмысленности. Затем, не наблюдая реакции, она взяла его за руку; он дернулся. – Грейнджер? – он словно не верил самому себе, что видит ее. – Какого ты творишь?.. Драко тряхнул головой. Теперь он окончательно приходил в себя. – Тебе нужна помощь. О, нет! Этого он точно не вынесет. Жалость. Ее жалость, так отчетливо проступающая во взгляде. – Обойдусь, – грубо, со злостью. Малфой, опираясь на стену и пошатываясь, попытался встать. Кое-как получилось. – Получила что хотела? Проваливай, – голос сорвался до хрипоты. Она тоже встала и, никак не отреагировав, осталась стоять. – Тебе самому от себя не тошно? Еще как. – Отколебись, Грейнджер, Мерлина ради! Или я… – Что ты сделаешь? Малфой, не строй из себя того, кем не являешься. Ты себя в зеркало видел? – она с сожалением продолжала смотреть на него. – Когда ты в последний раз ел? А спал? – Грейнджер, – это больше было похоже на рык, – даже если мне и понадобится сочувствие, ты будешь последним живым существом к которому я обращусь. У него не было сил даже на инертную ненависть в голосе. – Знаешь, ты тоже, еще несколько месяцев назад, был бы на задворках моего списка, кому я хотела бы помочь. Но… Нет, черт возьми, я это скажу тебе! Война закончилась, Малфой, только вот почему-то ты не хочешь это отпустить. Чего ты боишься? Быть никому не нужным? Поспешу разочаровать: это уже произошло со всеми нами. Ты решил сдохнуть прямо в школе, при этом показательно выставляя свое самобичевание? Имей в виду: всем плевать. Вот только, что будет с твоей матерью? Кому и что ты хочешь доказать? – она говорила спокойно, тихо, в тоне сквозил непробиваемый металл. Но не успей она договорить даже последнее слово, Гермиона оказалась с силой припечатана к стенке, а над ней слегка возвышался Драко. – Кто дал право гребанной грязнокровке на подобные слова? – хриплый шепот сочился угрозой. – Да, я останусь грязнокровкой до конца своих дней. Но сейчас мой статус крови не имеет значения и не стоит внимания, ровно, как и твой Пожирателя, – в ее глазах снова не было ничего помимо флегматичности смешанной с жесткостью. Все еще глядя в его темные безрассудные глаза, она слегка пошевелила рукой и ее губы дернулись в немом заклинании. На долю секунды боль в руке усилилась до невероятных ощущений, и это сиюсекундно отразилось на его лице. Но также резко она утихла вовсе. После ее последних слов, он готов был, по меньшей мере, наслать на нее Круциатус, однако после ее действий он ослабил хватку на ее руке и уткнулся лбом в стену на уровне ее плеча, едва касаясь ее. А ведь она права. – Прими это, – он чувствовал ее слабое дыхание на своей коже. – Просто начни заново. Он слегка повернул голову и словно в бреду, совершенно не осознавая этого, коснулся губами ее шеи. Гермиона стояла неподвижно. Она не смела что-либо сказать, но и не дернулась. Смирение Принять это? Каким образом? Он настолько далеко зашел, что найти выход уже представлялось чем-то нереальным, мифическим. – Как? Грейнджер прикрыла глаза и откинула голову на холодный камень. Она хотела коснуться Драко, но не сделала этого. Он почти что физически почувствовал ее непрочное влечение. Она устало вздохнула и тоже повернула голову. – Мы уже благословлены тем, что живы, – голос едва ли не срывался на немоту. – А значит ничто не кончено, – угадывая его мысли, продолжала шептать она. Он не мог разобрать истинных ее порывов и стремлений. Не мог понять, почему она до сих пор стоит здесь. Почему он не может отпустить ее. Видимо, ему это сейчас было нужно. Она была словно переходом к восприятию реальности. Была единственным, что заставляло сейчас снова не кануть во мрак собственных извращенно-перекрученных мыслей. – У тебя получится, Малфой. Иначе действительно ничто не имеет смысла, – она легко коснулась его руки своей и выскользнула из-под него. – Увидимся в следующей жизни. Грейнджер послала ему подобие улыбки, но он не увидел. Неизвестно сколько он так стоял, а когда обернулся, ее уже давно не было рядом. А сейчас внутри происходило нечто не в меру странное. Все внезапно потеряло значение. Абсолютно все. А потом, спустя минуты, часы и дни, оно же и набирало новые оттенки, новый смысл, по-иному укладывалось в голове и формировалось заново. Сам того не ведая, он усердно заставлял себя находить смысл просыпаться по утрам и двигаться дальше. Свое прошлое теперь представлялось как неотъемлемая часть его самого, однако вовсе не терзало. Нет, депрессия Драко не отпустила, но он смирился с ней. И всяческим образом пытался избавиться от нее. Пусть получалось не особо эффективно, но это однозначно был прогресс. Он знал, что сможет. Он поговорил с Панси. Она не держала на него зла и все смогла понять. Он рассказал ей по максимуму все, что посчитал нужным, и что она хотела бы знать. Она действительно понимала. Пусть это понимание давалось ей болью, но ей стало многим легче. А значит ей будет легче отпустить… У Малфоя в жизни начали в принципе происходить кардинальные перемены. Сразу нельзя сказать, что они были в лучшую сторону. Но и не без этого. К концу учебного года у него была безукоризненно новая жизнь, новые взгляды, новые стремления, новая идеология. У него появилось нечто вроде жизненной цели. И он дал слово самому себе, и не намерен его нарушать, что осуществит задуманное. *** Вот-вот должны были осведомить учеников, что поезд отходит. Они стояли на платформе, и его сокурсники предавались иронической ностальгии о временах в Хогвартсе. Он не то что не вслушивался, Драко вроде вообще не здесь находился. Однако как только к поезду подошли Поттер с Уизли, он стал неосознанно высматривать за ними Грейнджер. Ее не было с ними. А почему-то ему надо было увидеть ее. Просто он так чувствовал. И вот когда его надежда обманулась, Малфой ощутил нечто вроде разочарования, так неприятно саднящего изнутри. Увидеть ее сейчас – заключающий фактор первого этапа «терапии». Просто так надо. Ну не могла же она остаться в школе… И уехать раньше тоже не могла. Значит, она поедет сейчас со всеми. Все стали заходить в поезд, а он так стоял не двигаясь. Его поторопили и он уже, плюнув на дурацкий порыв, хотел зайти. Она спешно шла вдоль платформы, таща за собой громоздкий хогвартский чемодан и попутно что-то ища в сумке. Гермиона практически налетела на него. С губ едва не слетело такое привычное «Грейнджер...». Они встретились взглядами. У него, наконец, в глазах читалась ясность сознания, у нее – снова такая необъяснимая для него усталость. Она совершенно незаметно для кого бы то ни было улыбнулась ему. Все. Ему больше ничего не надо было. Простояв несколько секунд абсолютно не двигаясь, Драко отпустил ее взгляд. Ее вещи занесли в поезд и снова их поторопили. Он пропустил ее вперед и вошел следом. Не обменявшись последним взглядом, они разошлись по разным вагонам. Сейчас им большего не надо было. Может быть, они встретятся еще когда-нибудь… Лет через десять или пятнадцать, когда им это обоим вновь будет нужно. Но сейчас этого достаточно. До поры до времени все будет хорошо.