Безвременье

У Зоро не было ничего своего. Только катана. По сути, и катана – самая первая, самая важная, Вадо Ичимонджи – изначально ему не принадлежала. Зоро и не нужно было ничего. Сокровища, деньги – вся эта фигня годилась только, чтобы покупать выпивку. Легко пришло – легко ушло, а обрастать имуществом – лишняя блажь, которую он себе позволить не мог и не хотел. Копить Зоро не умел и не собирался учиться. На насмешки рыжей ведьмы ему было плевать – подумаешь, должен по гроб жизни. Никогда не знаешь, где и как тебя настигнет этот гроб. Может, они вообще все умрут в один день, зато красиво. Может, они уже умерли, и все, что сейчас происходит – галлюцинации, рожденные последними судорогами мозга, или как оно там называется. Интересно, что видят остальные? На Зоро вот нападают долбанутые обезьяны с мечами наперевес. А еще на него смотрит Михок. Человек с глазами сокола, за которым Зоро охотился много лет и которого мечтал превзойти. Смотрит, следит за ним, Зоро чувствует взгляд каждой клеткой кожи. Михок думает, что Зоро слабак, что не справится, что умрет здесь, окончательно и бесповоротно. Только вот хрена лысого Зоро сдастся каким-то там галлюцинациям и смертям. У него есть еще дела в этом мире. И есть, кому наподдать напоследок – от души и со вкусом. Он сжимает зубы на рукояти катаны и рубит, режет гигантских обезьян с огромными мечами до тех пор, пока силы не покидают его, а перед глазами не сгущается багряная темнота. – Тупая водоросль! – Сам ты тупой, безмозглый кок! – Заткнись! – Лучше сам заткнись, а то сейчас по... – рот накрывают влажные губы, язык Санджи проходится по зубам, – Зоро подавляет порыв укусить Санджи, просто так, из вредности, – задевает кончик языка Зоро. По телу бегут мурашки, из горла вырывается низкий хриплый стон. Даже не стон – рычание. Зоро рычит, срывая с Санджи пиджак, рычит, расстегивая ему ширинку и обхватывая рукой горячий член сквозь ткань. Хищно, по-звериному улыбается, когда Санджи запрокидывает голову и выдыхает сквозь зубы. Желание вцепиться в его горло, прокусить бледную кожу, оставить свою метку становится нестерпимым – Зоро не замечал за собой таких наклонностей до встречи с Санджи. Ему вообще нравились пышногрудые красотки, мягкие, сладкие и согласные на все. Если подумать, то раньше Зоро не любил сложносочиненные салаты, десерты, коктейли и прочую извращенную жратву. Тупой, упрямый, заносчивый болван изменил его вкусы. И в еде, и в сексе. Зоро опускается на колени, стягивая с Санджи брюки вместе с трусами, а потом берет его член в рот. На языке терпко и сладко, и Санджи здесь и сейчас в полной его власти – еще несколько месяцев назад Зоро бы не подумал, что все это будет возбуждать до чертиков. Но так и есть. Член стоит колом, оттягивая трусы, пульсирует от напряжения. Но сейчас Зоро интересует другое. Он облизывает головку, втягивает воздух носом и насаживается сильнее. Поднимает глаза – Санджи стоит, зажмурившись, прикусив губу, на шее быстро-быстро бьется жилка, в том же ритме пульсирует и член во рту Зоро. И это зрелище опьяняет сильнее любого саке – Зоро перепробовал достаточно, чтобы знать наверняка. Он начинает двигаться, помогая себе рукой и не сводя взгляда с Санджи. Тот тихо стонет и подается бедрами ему навстречу. Ладонь Санджи опускается ему на голову, пальцы сжимаются, но не захватывают короткий ежик волос и соскальзывают к затылку – и от этой ласки, которая даже и не ласка, Зоро готов спустить в штаны как мальчишка. Где-то далеко и близко, за соседними камнями, спит команда, холодный ветер поднимает вихри песчинок, перенося их с бархана на бархан, шуршат невидимые глазу ночные звери – или монстры, но Зоро не слышит звуков, не видит и не чувствует ничего вокруг, кроме Санджи. И это – лучшее воспоминание об Арабасте. Потом были драки, ветер в лицо, сражения на грани между жизнью и смертью, шаг вперед и еще один, влажные клубы пара в дворцовых банях и рука Санджи у него на колене, под водой, чтобы никто не увидел. А Зоро было плевать – увидят, не увидят, поймут – не поймут. Важным было только сдержаться, не застонать первым, смотреть в глаза Санджи и принимать вызов. А потом, уже кончив в едва теплую воду, он понял, что все давным-давно ушли спать, оставив их сидеть в дальнем углу бассейна. Наверняка решили, что это очередной спор из серии "кто дольше просидит в кипятке и не покраснеет". Жаль, что кипяток все же остывает. Хорошо, когда есть, о кого согреться. Зоро всегда был один. Он не жаловался – одному проще выживать, удобнее охотиться и легче драться. Когда у тебя никого нет – ты ни за кого не отвечаешь и не беспокоишься, никто не мешает тебе идти к мечте. Он повторял себе это снова и снова, но все равно пошел за Луффи. Потому что невозможно было не пойти, как невозможно было не остаться. Он не думал, что так быстро привыкнет к шуму, беготне, воплям «МЯСО!» и «ОСТРОВ!». Не ожидал, что полюбит этих сумасшедших долбоебов. Каждого по-своему. И даже не представлял, насколько легче идти вперед, когда в твою мечту верит кто-то еще. Зоро не нужна была команда, не нужна была обуза, не нужны были якоря, за которые цепляются, будто ил с тиной, воспоминания, сожаления и надежды. У него были его катаны, мечта и сила. И все это оказалось его слабостью. Когда-то давно сенсей рассказывал Зоро о пути к победе. Он говорил, что большую часть нужно пройти в одиночку, но есть пропасти, которые нельзя преодолеть без соперника или партнера. Зоро точно знал – половину этих пропастей можно перепрыгнуть на чистом упрямстве. Он тренировался каждый день своей жизни, когда не лежал без сознания, замотанный бинтами с ног до головы. Отрабатывал удары, поднимал тяжести, закалялся и изнурял себя упражнениями. Он становился сильнее, но не шел вперед, так и стоял на краю огромной пропасти. Для того чтобы понять это, потребовалось много раз проиграть, еще больше – победить. А потом – подраться спиной к спине – не в первый и не в последний раз. Подраться не ради высоких целей, а по случайности. К тому времени Зоро уже научился доверять Санджи защиту команды. Что бы там себе ни думал тупой кок, дураком Зоро не был и прекрасно видел сильные и слабые стороны своих накама. Он даже научился полагаться на них, отступать. Иногда, когда перед ним не стоял интересный противник, или было лень, или нападали такие слабаки, что усилий для победы не требовалось. Тот случай был как раз из последних, но Зоро, вопреки обыкновению, не отвернулся. Какие-то козлы просто-таки нарывались. Сначала Зоро не обращал на них внимания, но они продолжали раздражать его, мешая спокойно пить саке в местной забегаловке. Нами с ним не было, Луффи куда-то убежал, останавливать Зоро было некому – ну, он и решил размяться. Когда хозяин таверны, потрясая двумя здоровенными пистолетами, вежливо попросил их устраивать разборки на улице, Зоро вывалился из дверей вслед за противниками и попал в засаду. Наверное, пора было уже привыкнуть, что его портрет на листовке Дозора, точнее, цифры под ним, – магнит для всяких хитрых умников. А Зоро забыл, расслабился. Вот и вляпался по-глупому: у дверей таверны ему плеснули в лицо какой-то жидкостью, глаза обожгло, Зоро попытался вытереть дрянь руками, но сделал только хуже. Взор помутился, мир накрыло розово-серо-бурой пеленой, противники – или случайные зеваки, не разобрать – казались лишь неясными силуэтами, но Зоро только затянул потуже бандану, перехватил катаны и ринулся в бой. Он не считал, сколько соперников осталось лежащими на камнях, как не считал и собственные раны. Знал только, что на груди было по меньшей мере три пореза, а по рукам текла, капая с пальцев, кровь. А еще он замерзал. Наверняка действие дряни, попавшей в глаза, рот и нос. Зоро вело из стороны в сторону, он шатался, но продолжал драться. Санджи он скорее почувствовал, чем услышал. Вдруг стало тепло, вернулась четкость движений, даже пелена перед глазами немного спала. Они уделали тех мудаков в труху. Вместе. А потом так же вместе хромали в порт, чтобы Чоппер успел спасти зрение Зоро. И где-то на середине пути Зоро все-таки провалился в спасительную темноту. Он так и не спросил Санджи, какого хрена тот делал в деревне, когда должен был охранять корабль. – А все потому, что ты тупая самоуверенная водоросль! – Да ни хера подобного! Санджи молчал – ему и не нужно было ничего говорить, по взгляду понятно: он думал сейчас, какой Зоро тупой мудак, раз подставился так по-глупому, не принял соперника всерьез. Зоро было плевать. Подумаешь – драка. Подумаешь – порезали немного. Он же покромсал этих идиотов в капусту, так в чем теперь проблема? В нем самом – подсказал противный внутренний голос: то ли не ко времени проснувшаяся совесть, то ли неведомая хрень, попавшая в кровь вместе с ядом. Зоро скорее поверил бы в неведомую хрень – здесь, на Гранд Лайне, иногда достаточно попить водички, чтобы началась странная фигня. Приключения, как сказал бы Луффи. Луффи в тот момент часа три как лежал в каюте и спал, широко раскинув руки и ноги. Храпел так, что слышно даже здесь, в тени мандариновых деревьев. Санджи оглядывался и бормотал что-то про запасы мяса, стремительно подходящие к концу, и что в деревне они не купили ничего, ну и хорошо – неизвестно, сколько яда в местной еде. Зоро думал, как бы потехничнее свалить. И что он устал. И что, наверное, дрянь не выветрилась из организма, потому что дышать было тяжело, а сердце билось где-то в горле. Да только Санджи пресек попытку на корню – вот ведь хренов тупой кок с превосходной реакцией – схватил его за грудки и с силой приложил о толстый ствол дерева. Зоро поднял голову – хорошо, что мандарины незрелые, а то еще и от Нами пришлось бы огрести, а это куда страшнее самой гадской неведомой хрени и хитрых трусов с запрещенными Мировым Правительством веществами. Санджи прижался к нему вплотную – дышать почему-то сразу же стало легче, – уперся лбом в лоб и закрыл глаза. Напряжение постепенно отпускало. Зоро почувствовал, как легкие наполняются кислородом, смешанным с запахами моря, табака и специй, а противный внутренний голос наконец-то затыкается. Наверное, он и правда идиот, не надо было подставляться, лезть в драку и втягивать в это дело Санджи. Санджи, конечно, втянулся по своей воле, но если бы не он, Зоро мог бы лишиться, скажем, пальца, или – что страшнее – глаз. Он не хотел бы потерять зрение, не сейчас, когда Санджи так близко, что можно разглядеть яркие точки на радужке – почти веснушки, только в глазах. У него самого мелкие, практически незаметные морщинки в уголках век. И почему-то оттого, что Санджи мог их видеть, у Зоро потеплело в солнечном сплетении и захотелось, чтобы время замедлило свой бег хоть ненадолго. На странном острове со странными обезьянами, долбанутой на всю маковку девицей и Михоком нет запрещенных веществ. По крайней мере, никто еще не кидался в Зоро подозрительными склянками и не предлагал подышать дымком ядовитого цвета. А дури местным обитателям и своей хватает. Всем и каждому. У Зоро теперь нет одного глаза – его закрывает черная повязка, сквозь которую не виден даже яркий свет. Зоро не привык к ней, у него постоянно болит голова. По утрам, только проснувшись, он натыкается на все углы и спотыкается на лестницах замка, во время зарядки его заносит влево, он теряет равновесие и только чудом не роняет груз, на котором восседает, покачивая ножкой, Перона. Она смеется, кокетливо прикрывая рот ладошкой, а Зоро бесится, сжимает зубы, но старается дышать глубоко, ровно, как учил его в детстве сенсей. К моменту, когда солнце поднимается над островом, и из-за деревьев выпрыгивают обезьяны-мечники, Зоро уже твердо стоит на ногах, и у него почти получается уворачиваться от ударов из слепой зоны. Почти, но не совсем, и к вечеру он весь покрыт кровоточащими царапинами. Проклятые громадины поначалу разрезают его на куски – спасибо Пероне и ее врачевательным техникам, Зоро остается жив и даже вполне здоров. Постепенно он учится уклоняться, но все равно гигантские мечи то и дело задевают его –чуть-чуть и даже почти не больно: Зоро не совсем понимает, как это происходит, но вместо широких ран на теле остаются мелкие царапины. Незаметные, но тем более опасные – такие раны плохо заживают, сильно кровят и невыносимо чешутся по ночам. А еще их слишком много, и в первые месяцы Зоро кажется, что он все больше ослабевает с каждым днем. Хороший способ, чтобы легко убить даже самого выносливого противника, – думает Зоро по вечерам, сжимая кулаки, чтобы не чесать и не тревожить раны. А заодно – чтобы отгонять бабочек, клацающих крыльями, будто зубами. Перона как-то дала ему мазь, от которой ранки чешутся втрое сильнее, но заживают за несколько часов. Зоро использовал ее один раз: когда Михок отправил его в хижину в лесу, и обезьяны напали ночью. Тогда Зоро узнал, насколько кошмарной пыткой может быть жжение в сотне царапин. Уже после, выкидывая разрубленную надвое баночку с мазью в океан, Зоро подумал, что погорячился в суждениях насчет отсутствия на острове ядов. Он победил с огромным трудом, еле стоя на ногах. Но обезьяны отступили и больше не тревожили его сон. А утром Михок бросил ему повязку. «Тебе не нужны глаза, чтобы видеть». Зоро лишь поклонился в ответ. Казалось, Михок говорит о простых и понятных вещах. Научись чувствовать движение противника всей кожей еще до того, как тот подумает об атаке. Сложно, но ничего невозможного. Вот только Зоро уже овладел этим искусством. По крайней мере, думал, что овладел – до того, как черная ткань повязки скрыла от него половину мира. Зоро размазывает по плечу алые подтеки, смешанные с грязью и потом, и не думает о том, сколько же на этом острове неведомой хрени, жаждущей его крови. И даже уже не скучает по противному назойливому писку комаров в родном Ист Блю. Он идет вперед, пусть и не разбирая пути. Однажды он поймет, что нужно сделать, так или иначе. Нет лучшего учителя, чем практика. – Только тихо, – шепчет Санджи куда-то в ключицу Зоро. Тот кивает, не в силах выговорить ни слова. Да и как можно, когда Санджи обхватывает его член ладонью и направляет в себя. Зоро даже радуется, что они в зоне осеннего острова: темнеет уже рано, но ночи все еще непроглядно-черные, да и небо затянуто плотными низкими тучами. И в этой тьме не видно, как Санджи опускается на него, медленно, по миллиметру. Не видно, как он закусывает губу, чтобы не стонать, как его член – налитый, покрасневший от притока крови – прижимается к животу и пачкает кожу смазкой. Но Зоро и не нужно смотреть – он знает, как это выглядит, представляет, до мельчайших подробностей, лицо Санджи, потрескавшуюся нижнюю губу, расширенные зрачки, выступивший на щеках румянец. Зоро благодарен темноте и ненавидит ее с той же силой. Санджи начинает двигаться, насаживается полностью и приподнимается, почти выпуская из себя Зоро. Скользит вверх-вниз по головке, дразнит, засранец, но Зоро поддается и резко вскидывает бедра. Санджи сжимается вокруг него с такой силой, что кружится голова. Зоро приходится прикусить ладонь, чтобы не застонать в голос. Это очень тяжело – он не любит молчать в постели, но за стенкой команда, и пусть у Робин повсюду глаза и уши – очень не хочется, чтобы она или кто-то другой заявились на камбуз посреди ночи. Да и Санджи наподдаст: он специально приготовил для Луффи еды и оставил огромную тарелку под его гамаком. И все равно тихие хрипы сдержать не получается, они смешиваются с тяжелым, участившимся дыханием Санджи, звуками соприкосновения тел. Санджи накрывает его ладонь своей и ускоряет ритм, они двигаются навстречу друг другу, все быстрее и быстрее приближаясь к разрядке. Зоро сжимает ладонь на члене Санджи, размазывает по стволу смазку. Кончают они тоже вместе. Санджи выплескивается ему на живот, дрожит внутри и снаружи. Приподнимается, выпуская член Зоро из себя – почему-то Зоро сразу становится холодно. Но Санджи тут же снова ложится на него и сорвано дышит в шею. Зоро выводит круги у него на пояснице, вяло отмечая, что они так и не расцепили ладони, закрывавшие ему рот. Он переплетает пальцы с пальцами Санджи и легко сжимает, надеясь, что тот не обратит внимания. Санджи сжимает его руку в ответ. Зоро не оспаривал решение Луффи назначить встречу на Сабаоди через два года, не сомневался в нем ни секунды. Разве что только поматерил идиотскую загадку и порадовался, что на острове нет никого из команды. Некоторые из его накама от души бы поиздевались над тем, что он так долго думал. Зоро так и видит изогнутые в ухмылке губы Санджи. Он сжимает кулаки – жажда врезать по наглой морде становится нестерпимой. Зато Зоро уверился, что Луффи не помер. Он, в общем-то, и не сомневался, но всегда приятно знать точно. Вместе с этим приходит убежденность в том, что с остальными тоже все хорошо. Луффи бы не позволил своим накама умереть раньше него. Тем, которые еще живы. Оказывается, он волновался за каждого члена команды. Даже за тупого кока, хотя уж он-то может за себя постоять. Наверняка бегает по какому-нибудь островку вокруг какой-нибудь местной Пероны с сердцами в глазах. В груди у Зоро от таких мыслей екает, но ему некогда думать об этом. Встреча через два года – это шанс перепрыгнуть через голову, преодолеть еще один мост на пути к мечте. Зоро падает на колени перед Михоком и просит его о помощи. Время, наконец, останавливается, но не тогда и не так, как хотелось Зоро. На острове каждый день похож на предыдущий, дни и ночи, бури и грозы, солнце и ветер – кажется, ничего этого нет. Кажется, все вокруг одинаковое, меняется лишь тонкая кровавая сетка на его теле. Зоро привыкает к повязке, свербящая головная боль отпускает, он уже без усилий приподнимает башню из валунов, на которой лежит Перона. Обезьяны все чаще промахиваются, ран все меньше, даже мерзких мелких царапин, хотя Зоро уже к ним привык и не расчесывает их даже во сне. Зоро не считает недели и месяцы. Погружается в тренировки, нащупывая путь к ответу в полной темноте. Он подолгу лежит ночами без сна, закрыв правый глаз рукой и до боли всматриваясь в черноту под повязкой. Поначалу он пробовал анализировать бои, считать, что изменилось, где промахнулся, прикидывать, как еще можно уклониться или ударить, но все было бесполезно. Теперь он просто пялится в ничто и вслушивается в происходящее за окном. Однажды среди привычного шелеста листьев в лесу, мерного шума океана где-то вдали и воя ветра над башнями, Зоро различает новые звуки: скрипы и шорохи. Он чувствует, как ворочается во сне Перона, как ходит по своей комнате в другом крыле замка Михок. На следующий день Михок вновь отправляет его в лесной домик. Зоро пожимает плечами и, добравшись до места, не раздеваясь и не снимая катаны с пояса, устраивается на футоне, закинув руки за голову. В ту ночь он видит во сне Санджи. В первый раз за время пребывания на острове – до этого Зоро только прокручивал их отношения в голове, когда хватало сил на связное мышление. Выуживал из памяти до мельчайших подробностей тембр голоса Санджи, меняющийся от возбуждения, точки-веснушки в его глазах, вкус его губ, запах его кожи. На нежелание привязывать себя к чему-либо Зоро наплевал примерно в тот момент, когда впервые позволил Санджи быть сверху. И теперь, наконец осознав это, Зоро цеплял воспоминания о Санджи на крючки-якорьки, приковывая их к себе, отказываясь отпускать в океан, плещущийся где-то за лесом. Почему-то казалось, что если воспоминания потускнеют, то время остановится навсегда, два года станут вечностью, Санджи найдет себе прекрасную леди, а Зоро никогда не вернется на Санни, так и будет драться с огромными обезьянами и Михоком под томное хихиканье Пероны. Но черта с два он сдастся и отпустит воспоминания. И Санджи не отпустит – пусть этот тупой кок только попробует сказать слово против – Зоро и слушать не станет. Хотя он уверен, что ничего против не услышит. И то, что он наконец-то видит Санджи во сне – лучшее тому доказательство. Санджи настоящий, яркий, живой. Сидит на ступенях Мерри – ей уже недолго осталось бороздить океаны, судя по жалобному скрипу досок. Закуривает, прикрывая спичку от ветра, затягивается и выпускает дым вверх. Зоро смотрит на него и не может отвести глаз. Хочется всего сразу: прикоснуться к горячей коже, провести языком по шее – Санджи вздрогнет от этого, зажмурится. Поцеловать, почувствовать вкус Санджи и тут же сплюнуть, поморщившись: что за дрянь курит этот придурок? Санджи такого не прощает, и Зоро тут же прилетит кулаком в челюсть, а потом – и пяткой, если, конечно, этот тупоголовый кок успеет быстрее, чем Зоро уклонится. Он и раньше не особенно позволял Санджи оставлять на себе синяки, а уж теперь, после чокнутых обезьянищ, у того нет ни единого шанса. Но он все равно попробует, и все равно достанет – Зоро уверен. А потом они упадут на палубу – доски непременно скрипнут, хотя можно ухитриться приземлиться ближе к фальшборту – там не скрипят, они проверяли. И дальше будет совсем хорошо и никто, ни за что им не помешает. Это же его сон, так что Зоро может в этом не сомневаться. Он готов подраться, поспорить, потрахаться – но не может двинуться с места. Это бесит – он что, беспомощная дева в первую брачную ночь?! Зоро открывает рот, но слова не идут. Наконец, Санджи встает и проходит мимо него, задевая плечом. Останавливается и смотрит в глаза. Зоро чувствует его запах – в воспоминаниях он превратился в зыбкую дымку, сменился на металлический привкус крови. В горле стоит комок, Зоро сглатывает и рывком притягивает Санджи к себе. Они целуются, раздевают друг друга, и Зоро вдруг понимает, что останавливается, отводит руку, отклоняется, позволяя Санджи гладить, целовать, прослеживать языком шрамы на коже, еще до того, как Санджи начинает движение. Зоро замирает, пораженный, а потом трясет головой, прогоняя ненужные мысли. И снова предугадывает действия Санджи: как он хочет сегодня – сидя, лицом к лицу, – когда нужно добавлять еще один палец, растягивая Санджи, когда можно – и нужно – войти в него, резко и до конца. Его выбрасывает из сна на самом интересном месте, его трясет, член стоит так, что больно, на висках выступил липкий холодный пот. За стенами домика воет ветер – собирается буря, они в последнее время зачастили. Зоро лежит несколько секунд, моргая и тяжело дыша, а потом слышит – четко и ясно – как в глубине леса в предгрозовой темноте двигаются огромные обезьяны с мечами наперевес. Такого боя у него еще не было. Так обезьяны еще не дрались. Казалось, весь остров сотрясается, когда мечи вместо того, чтобы рассечь Зоро надвое, вспарывают землю. Изрезанные десятками лезвий деревья рассыпаются в щепки, не успевая упасть. Звон и скрежет перекрывают даже шум бури. Зоро не чувствует ливня, стеной обрушившегося на остров, холодные капли не долетают до него: часть он разрубает мечами, часть – Зоро не видит, но чувствует – изменяет направление движения, огибая его фигуру. Он не видит вообще ничего: в кажущимся бесконечным мельтешении лезвий, щепок и дождя, невозможно разглядеть даже собственные руки. Но ему и не нужно видеть – теперь Зоро понимает, чему хотел научить его Михок. Воля Наблюдения. Она пробудилась давным-давно, но Зоро как обычно пер напролом и уповал только на физическую силу и отточенное мастерство, не считая нужным развивать главное. Понадобилось добровольно лишить себя зрения, чтобы суметь наконец почувствовать дыхание мира. Слышать его так, как говорил когда-то давно сенсей. Зоро научился резать плоть, дерево, металл и камень. Научился двигаться так, что мир перед глазами сливается в сплошную пелену. Сейчас ему кажется, что он научился заодно управлять временем: оно наконец-то ускорилось и с бешеной силой мчится в будущее, словно наверстывая все, что было пропущено, пока Зоро зависал в одном бесконечно длящемся моменте. Каждое движение каждого противника становится известным Зоро еще до того, как обезьяны завершают предыдущий маневр. Он атакует, снова и снова бросаясь вперед, и уклоняется, не позволяя им оставить на себе даже мелких царапин. Обезьяны словно срываются с цепи, наваливаются все вместе – у каждой в зубах по огромному резаку, в лапах – по два. Или не мечи, а топоры, копья и изогнутые сабли. Оружие поет, Зоро слышит, как оно требует крови, его крови, но уклоняется снова и снова, и атакует до тех пор, пока все обезьяны не падают на влажную от дождя и крови землю. Он стоит, оглушенный обступившей со всех сторон тишиной. Моргает – и осознает, что дождь кончился, и мир снова обрел четкость. Мышцы гудят, но он не чувствует усталости, только желание двигаться наконец вперед. Зоро вдруг четко осознает, что до встречи на Сабаоди осталось совсем немного, на языке чувствуется привкус морской соли, скрипящее на ветру дерево – чудом оставшееся целым – напоминает Мерри в ее последние, самые героические, дни. Он скучает по морю, скучает по кораблям – старому и новому, скучает по мандариновым деревьям, стычкам, цоканью копыт Чоппера, постоянной болтовне Усоппа и Луффи. Скучает по всем и каждому. Но особенно он скучает по Санджи. Почему-то сейчас, глядя в сумрачное, беззвездное небо надо островом, Зоро вспоминает, как здорово было вместе с ним подниматься в маленькое воронье гнездо на Мерри, как крышесносно было целоваться, упираясь ногами и спинами в деревянные стенки. Они не должны были поместиться в маленькой корзине, но каким-то неведомым образом помещались, даже тесно не было. А может, они просто не обращали внимания. Трудно думать об удобстве, когда губы Санджи – горячие, мягкие, влажные, накрывают рот Зоро, а ладонь сжимает оба их члена и двигается так, как нужно. В прощальном тренировочном бою, Зоро случайно разрубает стену маленького домика около замка. Несильно, но Перона осуждающе качает головой. В том же бою Михок срезает с него повязку и оставляет шрам на глазу – чтобы не забывал и не подглядывал лишний раз. Зрение не пострадает, убеждает его Перона, толстым слоем накладывая на веко лечебную мазь. Но Зоро все равно не открывает глаз, решив для себя, что будет смотреть обоими глазами, только когда они с Михоком сойдутся в поединке за звание сильнейшего мечника. Михок понимает его без слов и одобрительно кивает. Зоро уходит, почти не шатаясь, и только собирая вещи в своей комнате, понимает, что кроме шрама на глазу на нем нет ни царапины. В последнюю ночь на острове Зоро не видит снов и не лежит, уставившись в темноту. Он открывает глаз лишь когда солнечные лучи пробираются сквозь ставни, и тут же понимает, что знает, сколько за ночь перевернулась Перона и что Михок до самого рассвета сидел в библиотеке, листая документы. Зоро идет через лес к океану – и обезьяны не выскакивают на него из-за деревьев. Зоро знает, где каждая из них, как знает, что они больше не будут нападать. Он победил. И их, и себя. Осталось победить Михока, но к этому Зоро пока не готов. Сначала ему нужно вернуться к своим накама – и бросить в океан якорь.