Яд

Впервые Ло препарирует Дофламинго еще подростком. Кажется, это случается незадолго после того, как Ло получает способности Фрукта. Ему снится светлая операционная, блеск металла и ни одной капли крови на халате, столе, полу и лице. Только темные края разреза, анатомически-правильного, идеального, почти красивого. Снятся внутренние органы, аккуратно разложенные на подносе. Сердце — затихшее и почерневшее — в прозрачном, чуть светящемся кубе. Побледневшая кожа, холодная и гладкая наощупь. Ло видит перед собой мышцы, сухожилия, кости — все на местах. Видит скальпель в своей руке — пальцы уверенно сжимают металл. Ло-во-сне откладывает его в ящик, отворачивается от стола, подходит к раковине и тщательно моет руки. Затем снимает халат, вешает его на крючок, распахивает окно, влезает в него и со смехом прыгает вниз. Он свободен. После этого сна Ло просыпается в поту, долго моргает и вдруг понимает — он возбужден. Ло дрочит, думая о свободе, скальпеле и мертвом Дофламинго на столе, а после — стоит под душем, пытаясь смыть с себя сумасшествие и грязь. Вот только нельзя смыть то, чего нет. И то, что часть тебя — тоже нельзя. Это Ло понимает намного позже, когда привыкает, смиряется и учится жить с осознанием: он хочет Донкихота Дофламинго почти так же сильно, как ненавидит его. До того момента Ло успевает убить Дофламинго тысячей разных способов: перерезать горло, оторвать голову, распылить в мелкое крошево, долго пытать, отрезая пальцы, уши и нос, всадить нож в спину. Всегда в спину, никогда в бою. Ло прекрасно понимает, что в бою ему не светит ничего, кроме смерти. Он готов умереть, но только при одном условии — Дофламинго умрет вместе с ним. Красиво и правильно: капитан и человек, которому уготовано в команде место сердца. Убийца и его предатель. Пафос, сплошной пафос — все, что есть в жизни Ло, отлично укладывается в одно это слово. В смерти Ло, напротив, масса оттенков и аспектов, он умирает уже очень давно, и каждый день этой смерти наполнен Дофламинго: мыслями, снами, смехом, влажными касаниями языка, свистом нитей на грани слышимости — Ло постоянно напрягает слух, чтобы не оглядываться, не вздрагивать от каждого звука. Ло тренируется еще лучше владеть собой и своими способностями — все ради одного момента. Их общей с Дофламинго смерти, одной на двоих. Впервые Дофламинго прикасается к Ло, когда тот оказывается на больничной койке. «Тебе надо учиться проигрывать, Ло», «Тебе надо учиться мстить тем, кто однажды тебя победил», — шепчет Дофламинго, обводя кончиком языка ухо Ло. От этого по телу ползут мурашки — мерзкие, склизкие, многократно усиливающие неправильное грязное возбуждение, овладевшее Ло с приходом Дофламинго. «Наверное, именно так можно охарактеризовать мое отношение к Дофламинго», — думает Ло. Возбуждение, смешанное с отвращением. Самый убийственный яд из тех, что он пробовал. Единственный яд, от которого нет лекарства ни в одной книге. Дофламинго раздевает его, прикасается к синякам и ссадинам пальцами, облизывает их, отравляя кровь через кожу и ранки. Порез на груди почему-то щиплет особенно противно. Сильнее всего — когда Дофламинго стаскивает с него штаны и берет член в рот. Насаживается резко, до горла, так, что Ло подбрасывает на узкой бархатной кушетке. Здесь, на Дресс Роуз, все обито чертовым бархатом, ворсинки забиваются под ногти, когда Ло выгибается, кончая в рот Дофламинго. Тот довольно улыбается, облизываясь, и уходит, бросая через плечо: «Пора перестать распускать нюни, малыш Ло». Ло рассматривает свои пальцы — кажется, что под ногтями ободки из крови — и думает, что Дофламинго ни черта не знает о проигрышах и мести. Зато знает все о самом Ло. Ло замечает, что Дофламинго следит за ним постоянно. Даже когда он уплывает с Дресс Роуз куда подальше, оставляя за спиной бархат, нити, усмешку, неослабевающее возбуждение и кошмары. К соглядатаям он привыкает быстро. На особо ретивых даже ставит парочку экспериментов. Им все равно не больно, зато Ло не скучно. Скука, впрочем, совсем не то, о чем он думает во время операций или в пылу битвы, в процессе изучения новых техник или в море, в полнейший штиль. Скука — последнее, что приходит в голову, когда Ло вновь видит приближающуюся Дресс Роуз с палубы корабля. Ло ненавидит этот остров, ненавидит его воздух, землю, огромный, кричаще-вычурный дворец и его хозяина. Последнего — больше всего. И все же он вынужден раз за разом возвращаться по первому зову Дофламинго, а иногда — и без него, не анализируя причины. Радушная встреча — широко раскинутые руки, улыбка, эффектная поза и картинный блеск очков на солнце. Было бы в разы легче, если бы Дофламинго притворялся. Если бы изображал, что рад видеть Ло. Если бы Ло мог думать, что в действительности Дофламинго плевать — он или другой, сердце или пики. Но Ло не может перестать ощущать, что Дофламинго почему-то не наплевать именно на него, и от этого смерть Ло становится в разы мучительнее. — Ты — часть моей команды, — говорит Дофламинго без ухмылок и ужимок, уже в кабинете перед роскошным столом, и Ло до чертиков хочется не верить, что он серьезен. — Члены моей семьи всегда возвращаются домой, и ты не исключение, Ло. — Тебе не убежать, не скрыться, не спрятаться. Я вижу все твои мысли, знаю обо всех планах и грязных фантазиях. Ты не перестанешь быть моим подчиненным, даже если умрешь. Дофламинго не нужно произносить вторую часть фразы вслух. Они оба знают, что Ло услышал все. Он принимает вино из рук Дофламинго. В его собственной ладони бокал кажется огромным, и от этого контраста по спине ползет холодок. Ло давно не чувствовал себя настолько неуютно. Дофламинго наверняка подмешал что-то в вино — иначе с чего бы еще Ло снилось, как он раздевается, стоя перед развалившимся на диване Дофламинго, на котором нет даже его чертовой шубы. Только очки, за которыми не видно глаз. Ло думает, что так даже лучше: он все равно чувствует взгляд Дофламинго на себе. Дофламинго рассматривает его татуировки, напряженные мышцы на руках, груди и животе, спускается ниже по дорожке волос, уходящей к лобку, облизывает взглядом стоящий член. По телу проходит волна жара, Ло вздрагивает, на головке выступает капля, яйца поджимаются. Хочется погладить себя и тут же сжать ствол у основания, чтобы не кончить прямо так, от одного взгляда и бурлящего в крови яда. Ло делает шаг вперед, еще один и еще. Подходит вплотную, так, что может ощутить тепло, исходящее от Дофламинго. Тот выгибается, раздвигает ноги шире, смеется и кивает, приглашая, разрешая — смелее, малыш Ло, сейчас мы проверим, насколько ты вырос. Что ты умеешь. Это бесит. Ло сплевывает в ладонь, размазывает по члену слюну и смазку, приставляет головку к узкому входу и толкается внутрь, резко, быстро. Замирает на милисекунду — и чувствует острый взгляд за стеклами очков. «Думаешь, сможешь сделать мне больно, малыш?» «Думаешь, сможешь доставить мне удовольствие?» Ло сжимает зубы и раскачивается вперед-назад, входя на всю длину и снова выходя. По спине щекотно ползет пот, возбуждение захлестывает тяжелыми удушливыми волнами, покалывает в затылке и кончиках пальцев. Хочется закрыть глаза, полностью отдаться желанию и исполненному ядом наслаждению, кончить так, чтобы его сперма стекала по бедрам Дофламинго, чтобы пачкала яркую обивку дивана. Хочется проиграть, но Ло не сдается. Не здесь и не сейчас. Он обхватывает ладонью член Дофламинго, трет щелочку на головке. Дофламинго стонет и, оскаливаясь, сжимает Ло изнутри. Дыхание их учащается, Ло чувствует, что еще немного, и не сможет сопротивляться. Он дрочит Дофламинго, двигая рукой все быстрее, член пульсирует от подкатывающего оргазма. Ло кончает первым и просыпается с отвратительным ощущением грязи везде. На теле, в голове, в сердце. «Паршивый будет день», — думает он, даже не надеясь не сталкиваться с Дофламинго хотя бы до обеда. На Дресс Роуз, куда бы и когда бы ты ни пошел — повсюду чертов Дофламинго. Если бы Ло не знал наверняка, всерьез бы размышлял над тем, не научился ли тот клонироваться. Дофламинго ловит его вечером, и Ло понимает — проблема не в вине. Это в нем самом намешано слишком много дерьма, хрени и грязи. И ни дня, ни недели, ни месяца, ни жизни ему не хватит, чтобы избавиться от ощущения взгляда из-под очков, проникающего под одежду, кожу и кровь, препарирующего и иссушающего. У Ло пересыхает в горле, во рту появляется кислый привкус, словно вчера он выпил намного, намного больше, чем бокал вина. Его ведет, в голове звенящая пустота, кровь устремляется в пах. И Ло знает точно — Дофламинго все видит. Дофламинго этого и ждет. Ло идет за ним, как привязанный, не нужно использовать ни нити, ни Волю, ни голос. Ло уже в ловушке, из которой нет выхода и нет возврата. Только лишь бесконечное падение в пустоту, в вакуум. Вакуум, кажется, заполняет его полностью — отключаются всеорганы восприятия, сердце перестает биться в груди, легкие — гонять воздух. Ло слепнет, глохнет, немеет. Лишь чувствует, как пульсирует от притока крови член, упираясь в застежку узких штанов. Дофламинго разворачивается, вздергивает Ло на себя, усаживает на бедра, Ло тут же обхватывает его ногами, притираясь ближе, ерзая вверх-вниз. Дофламинго прикусывает кожу на шее Ло — точно останется след, на всю жизнь. Ло беззвучно стонет, запрокидывая голову, открываясь, подставляясь. Тихий смех разрывает тишину в ушах, взрывает кровь, по венам бежит кипящая слизь, все тело Ло горит. Дофламинго стягивает с него футболку, оглаживает спину, сжимает пальцы на боках до синяков, целует и кусает — до ярко-красных отметин. Татуировки кажутся выцветшими и побледневшими. Ло видит, как резко они контрастирует со следами, оставленными Дофламинго, в отражении его очков. Хочется разбить их к чертовой матери, но не поможет и не спасет. Ремень он расстегивает сам. Сразу после того, как сбрасывает с плеч Дофламинго его шубу. Так честнее. Обнажение за обнажение. Без шубы, без майки, без кричащих шмоток Дофламинго кажется почти человеком. Он подходит к кровати, упирается коленями в мягкую поверхность матраца, Ло так и висит на нем, вцепившись мертвой хваткой, не в силах оторваться. Дофламинго со смехом целует его, вбрызгивая в кровь очередную порцию отравы, и тут же сбрасывает с себя. Ло падает на постель, раскинув руки в стороны — полностью открытый, взмокший, возбужденный, с полурасстегнутыми брюками. Он приподнимается на пятках, стаскивая остатки одежды и следит за тем, как раздевается Дофламинго. Быстро, красиво, будто выступает перед аудиторией полной восторженных обожателей. Идеальный момент, чтобы убить. Ло даже скрещивает пальцы, но так и не произносит команду, завороженный зрелищем. Член Дофламинго стоит перед глазами Ло — налитой, с блестящей покрасневшей головкой. Ло невольно сглатывает, думая, что сны сильно врали, и одновременно понимая — он хочет почувствовать все. И сразу. Но Дофламинго не уступает ему даже в такой малости — растягивает долго, медленно, так, что Ло успевает кончить и снова возбудиться. Как мальчишка-подросток. Впрочем, в сравнении с Дофламинго он такой и есть. Малыш Ло. Чертово мертвое сердце. Дофламинго входит в него миллиметр за миллиметром, и Ло дышит через нос, сжав зубы и прикусив щеку изнутри. Он старается расслабиться, но не получается, его словно разрывает на тысячу осколков. Он приходи в себя от пощечины, гулким звоном отдающейся в пустоте между ушами. — Не зажимайся! Ты сам напросился и не смей сейчас отступать! Ло хочет проклясть его, хочет сказать, куда ему пойти, хочет дотянуться до оставшегося у дверей нодати и проткнуть Дофламинго насквозь, но вместо этого подчиняется приказу. Дышать и правда становится легче, Дофламинго гладит его по голове, обводит пальцем лицо, размазывая выступившие в уголках глаз слезы. И двигается внутри, раскачивается, все ускоряясь, с каждым толчком проезжаясь по простате, отчего Ло подбрасывает на постели, и он насаживается еще больше, еще глубже, до самого сердца. На этот раз оргазм не приходит долго, подкрадывается, подкатывает, щекочет каждый нерв в теле, но не накрывает, даже когда Ло с силой сжимает свой член, подстраиваясь под ритм Дофламинго. Только после того, как Дофламинго кончает на него, забрызгивая спермой живот и бедра, Ло наконец срывается в спасительную темноту удовольствия. Он уходит в море еще до рассвета, не прощаясь, не обещая, что это последний раз. Ло ненавидит обманывать себя. Он точно знает, что они с Дофламинго еще встретятся, что еще не время. Как знает, что каждый след, оставленный этой ночью, будет с ним до конца, словно Дофламинго пометил места для смертельных ударов. Его агония растянется еще на несколько лет, а потом они наконец умрут. Вместе. Как и положено.