С Днем Рождения, Адольф!

- Хорошее утро, - Адольф открыл глаза, и это была его первая мысль. Он потянулся до сладкой боли в мышцах и сел на кровати. Мягкое, пушистое светло-синее одеяло лениво соскользнуло вниз. Мужчина, улыбаясь, покачал головой и поднял его. Он привел свое ложе в должный вид и, наконец, подошел к окну, из которого он уж очень хотел выглянуть. Солнце немного слепило глаза, Адольф поднял над глазами руку и сощурился, весело зевая. По улице ходили рабочие берлинцы, но никаких намеков на его подчиненных не было. Адольф вспомнил, как в прошлом году, во главе со всеми рейхсминистрами под его окном собрались дюжины три ошеломляюще красивых немок, как на подбор. Все они держали в руках буквы, из которых было составлено поздравление. Это был его юбилей, да, но неужели все забыли, что сегодня его новый день рождение? Хотя, может, они придумали что-то другое и ждут его в рейхсканцелярии. Адольф немного погрустнел, но, остановившись на более бодрой мысли, начал собираться. Рейх – был его работой, каждодневной и изнуряющей. Он сам подписался на это и должен выполнять свои обязанности, тем более, раз он Фюрер. Гитлер напоследок оглянулся, прежде чем выйти из своей спальни. Он заметил, что бежевые занавески колышет ветром и закрыл окно. Тотчас солнечные полосы на полу приобрели разнообразные узоры и немного поползли вперед – солнце поднималось всё выше за какой-то считанный час. Скоро наступит пекло, как будто своеобразный солнечный плен, когда не захочешь и носу высунуть из здания, поэтому Адольф поспешил. Он надел свежую одежду и причесал волосы, зализав прелестную челку набок, выходя наружу из дома. По утрам воскресенья Гитлер имел плохую привычку не завтракать. Да и куда тут завтракать, когда приходится куда-то идти, вместо того, чтобы понежиться в постели еще часок в законный выходной. Но фюрер сегодня не отдыхал. Он сам назначил собрание на сегодня, после которого должен быть небольшой торжественный банкет, который он сам и организовал в честь своего дня рождения. Адольф не любил отмечать свой праздник, но высокая болтливость сотрудников заставила его сделать это, иначе они всей партией пришли бы к нему домой. Этим немцам лишь бы выпить бесплатного шнапса! - Вот говнюки… - пробормотал фюрер себе под нос так, чтобы никто не услышал. Он не любил говорить плохо о других немцах, но сейчас просто вредничал. Гитлер вошел в пестрящее знаменами здание, двое солдат при входе дружно бросили «Хайль фюрер». Адольф хмуро кивнул. Он уже шел по коридору, вперед к своему парадному кабинету. Вокруг стоял обычный гомон окружающей действительности, от чего мужчина даже слегка разочаровался. Он ожидал чего-то более интересного. Может даже какое-то происшествие между вечно недоедающим Герингом и идеалистом Гиммлером. И вот, наконец, происходит одно интересное событие: еще молодой немец, видимо недавно вступивший в партию, несет в своем собственном пиджаке отчаянно щебечущее чудо. Вдруг, он заметил фюрера и испуганно замер. Адольф улыбнулся и кивнул мол, иди, я ничего «не видел». Парень выпучил глаза так, будто собрался упасть в обморок, но раздумал и быстрыми шагами убежал подальше, пока никто не передумал. Фюрер предположил, что его сотрудники обменялись живностью, либо этот парень поймал птицу, где-то залетевшую сюда, и не мог решить, что с ней делать. - Ну, наконец-то… дошел, - подумал Адольф и распахнул двери, от увиденного остановившись в немом молчании. Внутри комнаты находилось, по крайней мере, человек тридцать-сорок, на головах которых были разноцветные колпачки. При виде фюрера они дружно воскликнули: «С Днем Рождения, любимый и дорогой Фюрер!» и подкинули к потолку пестрые ленточки, радостно гикая. Адольф приятно покраснел и улыбнулся. А потом его лицо исказила непонятная смесь ужаса и шока, когда вся толпа кинулась к нему рукоприкладствовать, а точнее, они собирались схватить Адольфа за «что попало» и начать подкидывать вверх, что они и сделали. А фюрер один раз во время этого хаоса даже взвизгнул, когда его подкинули слишком высоко и чуть не уронили. Когда же его опустили на землю, у Гитлера не находилось слов. Только сердце бешено стучало по ребрам. Когда слова нашлись и составились в отдельные предложения, Фюрера прервали еще одним событием: сопартийцы втащили громаднейший торт. Все в Рейхе знали, как Гитлер любит сладкое. Особенно, если это ароматные горячие истекающие сладкой патокой эклеры. Этот подарок был сделан в форме огромного эклера. Хотя, это, похоже, и был огромный эклер. Он тек сладкой сгущенкой смешанной с сахаром и поэтому такой густой. Как и мы все понимаем, глаза того, кто видит свое любимое, сразу загораются огнем желания потрогать это, так и глаза Фюрера горели и светились от приятного чувства, разливающегося внутри сладкой мучительной волной ожидания. Он резво подскочил к эклеру… нет, даже к Эклеру, потому что это пирожное было столь огромным, что только и вызывало уважение к повару и его произведению, и хотелось называть это с большой буквы – Эклером. Итак, Адольф подскочил к пирожному, в его руках из ниоткуда возникли – ложка и десертный нож. Никто никогда не мог понять, откуда они появляются, словно это было волшебство. Так было каждый раз, когда фюреру дарили чудесные неповторимые эклеры с самой разнообразной начинкой. Ходили легенды, что фюрер не расстается с ними даже во сне. И сны ему снятся про эклеры. Еще Адольфа Гитлера занесли в книгу рекордов Гиннеса, как человека, который перепробовал всевозможные и невозможные виды эклеров, если хотите, то посмотрите. Он с блеском пирожного маньяка уже было вонзил нож, но его остановили. - Да я только попробовать хочу! – возмутился Гитлер и снова занес руку, но его вновь прервали. - Что такое? - Дело в том, мнм… - к Адольфу подошел Геринг. - Ты хочешь съесть мое пирожное?! Не позволю! Никогда! Я знаю твои «маленькие» кусочки, Герман! – воскликнул Адольф. - Нет, он хотел сказать не это, - вставил Гиммлер. Он прочистил горло и пояснил: «Этот эклер необычен, мой фюрер. Дело в том, что его нужно резать предельно аккуратно, чтобы не испортить целостность внутреннего содержимого. - Архрхрххр! Му-у-у-уээ! – раздалось откуда-то, прерывая их занятную беседу. Все вздрогнули, включая Адольфа. - Что это было, - спросил он. - Это был мой живот! – все как один воскликнули сопартийцы и ужаснулись, понимая, что сдали себя с потрохами. И только один Герман произнес: «Кошка на улице» Последнее Гитлеру показалось предельно подозрительным, и он спросил вновь: - Что это было? - Давайте лучше резать пирожное, - отвлек его умный Гейдрих. Адольф, и, правда, переключился на пирожное и забыл о чем только что говорил. Все с благодарностью взглянули на Райнхарда. А он хмыкнул и сделал это тоже идеально. Он всегда умело выставлял себя в обществе. Черный, начищенный костюм Гиммлера немного дрогнул, выдавая волнение хозяина. Переживал не только он, молчаливое напряжение повисло между всеми. Они впервые делали подобный сюрприз и ждали оценки Фюрера. - Ну, всё, я режу! – строго махнул ножом Адольф и направился к Эклеру. Тут раздалась симфония непонятных криков и матов почему-то на русском, и… огромный эклер развалился на глазах, как только Адольф коснулся его ножом. Внутри эклера, с метающимися от паники глазами, сидел перемазанный кремом Геббельс в одних белых стрингах и почему-то галстуке, о котором все забыли. Гитлер посмотрел на Геббельса, а тот на него. Оба не сводили взгляда, с трудом осознавая действительность. Адольф наблюдал, как кусочек крема стекает с плеча его друга и плавно скользит по левой груди, задевая ореол соска, быстро стекая по худому, изможденному телу к трусам. Там взгляд фюрера и остановился. А потом он ярко вспыхнул румянцем. Йозеф очнулся быстрее и злостно вскрикнул, сверкая глазами. Он дернулся в сторону и завалился на бок, так как он был связан по рукам и ногам. Тут спохватился и фюрер. Он с охами подбежал к другу, по пути сорвав с себя длинное тонкое пальто (он так и не успел переодеться) и укутал его им. Он все бормотал его имя, а бедный мужчина чуть ли не плакал от позора, с которым его выставили остальные. Это ж надо! Подловили момент, схватили, связали и запихнули в пирожное! И главное, подарили Адольфу! После этой мысли Пауль уткнулся лицом в колени (Адольф только что развязал все веревки) и покраснел. В этом румянце был и стыд, и осознание предательства, нет, не сопартийцев, а предательство его собственной любви и верности по отношению к Адольфу. Он любил Адольфа, любил так сильно как никого другого, но он не собирался ни разу показывать это таким образом! - Господа, вы долбанутые слешеры-извращенцы! – констатировал Адольф Гитлер и все разом удивленно открыли рты. Адольф еще ни разу не говорил ТАКИМИ грубыми словами с товарищами. Он всегда был вежлив и красноречив. А тут любое красноречие оборвется и умрет от таких словосочетаний! - Как вы могли… - Мы подумали, что раз вы любите Йозефа Геббельса, то почему бы не подарить его вам, - ответил один смельчак. - Я люблю его! – воскликнул Гитлер и Йозеф, было, поднял голову в удивлении, но Гитлер продолжил – Но я не гей! И он не гей! Он мой лучший друг. Друзей нельзя не любить! А вы преподносите эту любовь в таком извращенном свете! – гневно крикнул Фюрер, а Геббельс вновь уткнулся головой в колени, невольно размазав крем по лицу. Ему стало очень грустно. Про стыд он уже забыл. Он только думал над словами Адольфа, они немного разочаровали его, хоть он и знал, что ему ничего не светит с таким человеком. Но он сказал, что любит его и в душе Геббельса потеплело. Все же он любит его, хоть и так светло, как лучшего друга. Но он добился. Он добился расположения Адольфа, стал его знакомым, потом товарищем, приятелем, другом и наконец, единственным лучшим другом, приравнивающимся чуть ли не к родному брату. Пауль мог спокойно заявиться в хлам пьяный в полночь к другу и тот будет за ним ухаживать и лелеять, оберегать. Оберегать… так много значимости, но сегодня… он не уберег своего друга. Адольф не успел его уберечь. От этой мысли Геббельсу стало еще хуже, и он решил, что вечером точно должен напиться самого крепкого пойла. Пока он думал, он не заметил, как Адольф уже давно перестал яростно орать на своих сотрудников и бережно подхватил его на руки, унося прочь из этого хаоса. Они оказались в знакомой Геббельсу комнатушке. Это была тайная комната отдыха. Все правители должны иметь такую комнатку, где они могли отдохнуть от реальности. В комнате помещалась только односпальная кровать, укрытая ворохом простыней и несколькими пледами (Адольф часто мерз) и небольшая бледно-коричневая тумбочка, внутри которой лежали несколько потрепанных книг, а на ней покоился граммофон. Адольф обожал после собраний уединяться здесь с книгой, слушая легкую классическую музыку. Среди классики он особо предпочитал Вагнера. Также, когда эту комнату посещал еще и Геббельс, на маленьком прямоугольном окошке всегда лежала пара пирожных, которые Пауль так любезно приносил к чаю. Комнатка была освещена лишь только светом из окошка. Фюрер не мог раскрывать, что у него есть тайная комната, и поэтому не оставался здесь вечером и не приносил светильник или свечу. Адольф опустил на кровать Йозефа, завернутого в его пальто, и опустился рядом. Он достал из кармана платок и стал вытирать его лицо от крема. Йозеф вздохнул и хотел, было, отобрать платок, чтобы самому оттереться, но решил еще немного понежиться в заботливых руках друга. Гитлер что-то бормотал под нос, видимо жалея друга, над которым так жестоко поиздевались. - Адольф, - Пауль взял его за руку и посмотрел ему в глаза,- не переживай за меня так сильно, всё нормально. - Не переживать?? Да эти идиоты запихнули тебя в пирожное в одних… - фюрер не смог выговорить слово «стринги» и немного покрылся румянцем. А на бледном лице рейхсминистра пропаганды вспыхнула настоящая улыбка. Он редко улыбался так искренне, так душевно, так порывисто нежно, что и Гитлер растерянно остановил свою тираду и посмотрел на друга. Затем случайно его взгляд скользнул по телу рейхсминистра, и Адольф покраснел сильнее, вспоминая те самые стринги… и галстук. - Почему ты сказал, что я не гей? – ляпнул Геббельс и тут же резко прикусил себе язык и вскрикнул от боли. Адольф увидел это и, охнув, вновь начал нянчиться. Он достал из аптечки перекись водорода и обработал прикус (Геббельс сидел как песик, забавно высунув язык и протестующе мыча). - Еще не хватало, чтобы ты языка лишился, пропаганда! – строго сказал Адольф. - Адольф?... - Да? - Ты, правда, меня… вы, правда, любите меня? - Ты же слышал, я все сказал как есть. Эти недоумки решили нас заслешить, раз мы друзья. Геббельс решил ничего не отвечать. Ему просто не хотелось говорить, что над ним стебутся на каждом углу, и что он — самый язвительный человек Рейха — кажется, начал терять уважение остальных. Адольф этого не замечал или не видел. А рейхсминистру было очень обидно, и он утешал себя лишь общением с Гитлером, этим великим и умнейшим человеком, в которого он поимел несчастье влюбиться… После того, как Адольф принес из запасника новый комплект формы, сшитый на Геббельса, мужчина решил уйти с работы и отпросился, сказав, что плохо себя чувствует. Обеспокоенный Фюрер тут же его отпустил и даже поинтересовался, проводить ли его до дома. Но пропаганда отказался и поплелся домой. Он даже забыл поздравить Адольфа, он был настолько растерян. На улице уже было около четырех дня. Они очень долго проторчали здесь. Геббельс вдохнул свежего воздуха полной грудью и почувствовал, как безумная тошнота позора отступает. Он гордо вскинул свой стан и прошел мимо курящих (нужно сказать Адольфу, чтобы прибил их!) однопартийцев. Те сразу перестали шушукаться и посмотрели вслед Геббельсу, и все как один громко захохотали. Слухи всегда распространяются со скоростью несколько метров в секунду. Пауль вспыхнул до корней волос и быстрым шагом помчался вперед. Как же ему надоело… как же все надоело. Вечные подшучивая, шепотки за спиной. Это он еще терпел. Но сегодняшнее происшествие выбило доктора из колеи. Добраться бы поскорей до дома и выпить коньяка из заначки. Геббельс зашел в квартиру и только хлопнул дверью, как сполз на пол и глухо застонал в ладони. Он едва заставил себя подняться лишь для того, чтобы схватить бутылку нужного снадобья. Оно его вылечит. Подлечит нервы и проблемы. Это там Геббельс был сильным, дерзким и смелым, дома он превращался в маленького ранимого мальчика, который сидел, зажавшись в углу комнаты в кромешной тьме, и тихо плакал. Никто не знал, что дома он… такой. Даже Адольф. Пауль даже Адольфу не доверил столь сокровенного. Дома он душу свою раскрывал. И он никогда не пустит в нее другого. Никогда и ни за что. - Никого? – задал себе вопрос Йозеф, и его глаза широко распахнулись от необъяснимого страха. Зрачки были столь огромными, что глаза казались черными. Он дополз до серванта и отодвинул дверцу, вынимая алкоголь. Он привалился к пустой стене, и стал пить из горла большими глотками. Несколько капель даже потекли по его шее, а Пауль представил, как Адольф их нежно и медленно слизывает. После этого он неожиданно заплакал. Этот раз был другим. Он не старался соблюдать тишину, чтобы его никто не услышал из соседей, он просто схватился сам за себя, будто обнимая, и уткнулся лицом в колени, рыдая в голос. Периодически он позволял себе глотнуть алкоголя и продолжал стенания. Его гнала не обида, если вы подумали про нее, а любовь. Это любовь была для него больше, чем жизнь. Важнее жизни, а его так глупо выставили перед его любимым… Никогда им не простит этого, даже после смерти. Так, стоп… смерти? Геббельс поднял голову и безумно грустно улыбнулся пустоте. Он покончит с собой и объявит, что в смерти виноваты эти придурки. Пусть чувство вины сожрет их целиком и испортит им жизнь так, чтобы они сами молили о смерти, но у них не получалось себя убить. Фюрер сам их убьет. Геббельс был в этом очень уверен. За своего друга Адольф перережет их толстые горлышки, всех до единого, и спишет на предательство родины. Пауль выронил бутылку, и она звонко ударилась об белый ковер, оставляя на нем кровавые пятна. Это было очень символично. На четвереньках министр подполз к столику с ящичком, внутри которого у него хранились всякие мелочи и пистолет. Осталось выбрать: петля, пистолет, таблетки или нож? – хмыкнул пропаганда. Первым он схватил таблетки и запил их алкоголем. А потом выпучил глаза и закашлялся. И заматерился. По-русски. Потому что это были обычные детские аскорбинки. И откуда они у него? Сразу стало понятно, что вариант смерти от таблеток откладывается. Пауль схватил пистолет и взвел пружину, запихнув его себе глубже в глотку, чтобы не пришлось особо много оттирать крови со стены. Масляный, новенький, лежал столько времени в этом ящике и пылился. Ждал подходящего случая. И дождался. Он щелкнул курком. Раздался глухой щелчок, с которым пружина вылетает из паза, направляя пулю по стволу к дулу. Геббельс успел прикрыть глаза и приготовился к участи. Но ничего не почувствовал. - Я уже умер? – подумал Йозеф и открыл глаза. Он находился все в той же комнате. - Черт!!! – рявкнул пропаганда, отшвыривая пистолет в сторону и слыша звук разбивающегося стекла серванта. В пистолете не было патронов, а новые он так и не купил. Не было времени. Тогда Геббельс решил действовать проверенным методом. Тут точно невозможно произвести несуразную ошибку, как с таблетками и пистолетом. Геббельс метнулся к веревке и сделал лассо (то есть петлю). Он принес табуретку из кухни и поставил над люстрой. На нее он закрепил веревку…. Он собрался вздернуться, но неожиданно передумал и слез. Тут тоже может быть несуразица, типа… сломается табуретка или люстра не выдержит его веса и упадет. Он сел на пол и задумался. Потом подполз к разбитому стеклу и сжал осколок. На ладони образовались кровавые пятнышки пореза. Осколок был очень острым. Стекло не закаленное, обычное, даже не импортное, с серванта оставшегося ему от дедушки. Геббельс улыбнулся своей самой искренней улыбкой. Он хотел запечатлеть последний момент его жизни с улыбкой. Пауль провел осколком по венам на левой руке. Надавил. Потом еще сильней. Кровь брызнула в сторону, будто лопнула рука. А потом начала стекать вниз, капая на ковер. Йозеф на мгновение ужаснулся и дернулся, но это было только на мгновение. Остальное время он наблюдал за капающей кровью, находясь в ступоре. Потом махнул осколком, словно легким пером, и нанес еще один глубокий порез. И еще один… Он закрыл глаза. - Забуду о прошлом. Оно больше не понадобится. Остановился, чтобы перевести дыхание. Сердце больно стучало в груди, будто укоряя его. - Боль… в сердце боль… растворяет смысл жизни, - пробормотал Геббельс. Ему хотелось кричать. Неистово и без остановки. Сорвать голос до выворота гланд. Кровь быстро стекала вниз до самых кончиков пальцев и обрывала свой путь на ворсе белоснежного ковра. Геббельс вновь зарыдал, осознавая то, что он только что сделал. И то, что ничего не вернуть назад. Через пару мгновений он умрет и останется его холодный труп, окруженный белым цветом комнаты. За окном все так же будут смеяться дети, гудеть автомобили и чирикать птицы. О нем никто не вспомнит, кроме Адольфа. Тот будет иногда вспоминать его и пускать слезу, затирая ее платком, потому что фюреру нельзя плакать. Ему нужно преподносить пример всем. Еще останется записка, которую он накропал пару минут назад. Там были всего несколько слов, и сорок имен. Всех тех, кто сделал это с ним. «Прошу винить в моей смерти…» А ему и не нужна жизнь. *** Светило солнце, пробиваясь в щели задернутого окна, под которым сидел рейхсминистр. - «У меня не осталось сил и нет больше стремления побеждать. Под солнцем сгорая, вновь вижу, как этот мир под солнцем пылает» Он ненавидел солнце. Он ненавидел всех. И сейчас лишь задыхается от собственной злости. Эта злость породила его собственную боль, которая уже никогда его не отпустит, даже после смерти. Геббельс продолжал истекать кровью, как вспомнил, что забыл вывернуть перегоревшую лампочку из люстры. (так с каждым бывает в самый неподходящий момент!) - Нужно сделать. Не хорошо "уходить", оставляя недоделанное, - подумал Геббельс и, шатаясь от бессилия, подошел к оставленному табурету. Он забрался на него и случайно надел себе на голову петлю, даже не заметив этого. Он потянулся правой рукой к лампочке и стал ее крутить. Слезы, которые, не переставая, катились по его щекам, он не замечал. Само лицо было на странность сухо. Только следы влажных дорожек от глаз и вниз по щекам. В комнату раздался стук, после чего дверь бесцеремонно распахнули. Так входил только лучший друг. - Адольф!... – Геббельс резко повернулся и чуть не удушил себя в петле, повиснув на ней. Он успел просунуть руку, прежде чем она обхватила его горло. Фюрер как молния подскочил к министру и стал снимать его. Он что-то говорил, но Геббельс не мог понять что. Он будто не слышал его слов. Он только плакал… На всём этом сказалась большая потеря крови. Как он еще умудрился залезть туда с таким состоянием. Гитлер снял его и поставил рядом с собой. Адольф увидел кровь на руках и задрал рукав, громко заматерившись. Он закричал на Геббельса, но тот не мог понять ни слова. Пауль лишь улыбнулся и потерял сознание. Гитлер чуть не взвыл от болезненного страха за друга, едва успев его подхватить. Он так и знал, что не стоит его отпускать домой одного! Сердечко в груди болело за него, но он его не послушался и отпустил, пожалев. В итоге сделал еще хуже - допустил Это! Он быстро положил пропаганду на кровать, безнадежно пачкая одеяла. Гитлер схватил простынь и разорвал ее на части. Скрутив тонкий жгут, он крепко надвязал окровавленную руку министра, останавливая кровь. - Сколько же он здесь? Почему он порезал? Как много крови он потерял? – у Фюрера было бесчисленное множество вопросов. По виду и состоянию, он потерял много крови. Адольф вызвал скорую. Сам же уселся на кровать и стал гладить по голове Геббельса, приговаривая: «Миленький, как же ты так…. Не волнуйся, все будет хорошо. Ты будешь жить. Ты будешь!» Скорая помощь приехала довольно быстро. Врачи вбежали в дом и принялись откачивать Геббельса. Адольф все это время находился рядом и метался по дому. В этом же доме Йозефу и наложили швы на руку. Так нельзя было делать, но если бы врачи протянули, то он бы, скорее всего, умер, не доехав до больницы. Через время он очнулся. Окна комнаты были распахнуты настежь. Дул свежий ночной ветер. Густым покрывалом темного смородинового цвета опускались сумерки. Темнота и кое-где поблескивающие ранние звезды. Погода была приятной и не в коей-мере не слепила глаза так, как день. Геббельс шумно вдохнул глоток свежего воздуха. Он любил вечер. Гитлер тут же подбежал к нему. - Миленький мой…. Как ты? – причитал он. - Адольф… я люблю тебя. Я жить без тебя не могу! Безоговорочно создавалось ощущение горячки у друга. Ну, а в каком еще состоянии он мог нести такую непонятную ахинею? - Тихо! Тише… не вставай, тебе нельзя шевелиться, тебе поставили капельницу, - Гитлер пресек его попытки подняться. - Но… - хотел возразить Йозеф, однако увидев обеспокоенное лицо друга, расслабился и произнес: - Всё дико болит… - Ага… - Да… - Знаешь… - Гитлер прервался, думая о том, как лучше сказать, - уже вечер. Семь часов. Ты проспал всего лишь два часа, как ты себя чувствуешь, кроме той боли? - Плохо… плохо я себя чувствую. В горле першит, сухо, хочется пить… - Сейчас принесу, - спохватился фюрер и на мгновение вышел на кухню, вернувшись со стаканом воды. Он не смел оставлять его надолго одного после такого срыва. Геббельс, полностью бледный, сел на кровати и взял стакан, отпивая большими глотками. Капли воды стекали по его шее. Адольф неотрывно следил за ним, потом взял стакан в руки и, не зная, куда его деть, стал вертеть в руках. Случайное движение и стакан падает на пол, разбиваясь на осколки. - Прости…. я уберу, я куплю тебе новый бокал, - стал извиняться Адольф и начал собирать осколки прямо руками. Потом он унес осколки на кухню и выкинул в мусорное ведро. Когда он вернулся, Йозеф неотрывно смотрел на то место, где были эти осколки. Его лицо было еще бледнее. Он посмотрел на Адольфа и его губы дрогнули. - Твоя рука… - Что там? – Гитлер посмотрел на свою руку и заметил, что немного порезался и из рассеченного места течет кровь. - Ничего страшного, неосторожно осколки собрал. Он взял палец в рот, чтобы остановить кровь. А уже потом понял, что не стоило этого говорить совсем. Лучше было вообще не отвечать. - Нужно снять капельницу, если ты хочешь спать. Впрочем, ее и так уже пора снять. N-кубиков лекарства в тебя уже вкачали, хватит, пожалуй, - решил перевести тему Адольф. Йозеф кивнул и позволил снять с себя все устройства. - Будешь спать? Пауль промолчал немного и лег на кровать, отвернувшись к стене и укрывшись одеялом. - Понятно. Ну, если что нужно, я буду рядом. Фюрер собрался уйти на кухню, чтобы не мешать Йозефу спать. Он помнил, что тот не любит, когда ему смотрят в спину. Он поднялся, как Йозеф неожиданно схватил его за руку. В его глазах была мольба. Он тихо прошептал: «Останься…» - Хорошо, - сказал Адольф. В этот момент, Йозефу очень был нужен ответ. Он сел рядом, Пауль не выпускал его руки, а Адольф легонько гладил ладонь Пауля, переживая за состояние друга. - Адольф, - начал Геббельс и посмотрел на него. – Когда тебе казалось, что я бредил, я говорил правду. - Ну, правду, так правду, - пожал плечами Гитлер. - Нет, ты не понимаешь! – Йозеф резко вскочил на кровати. – Я говорил, что… я говорил… - Тише, тише.… Успокойся, я понимаю, о чем ты хочешь сказать, - стал успокаивать его Адольф. - Нет! Дай я скажу! В следующий раз у меня может не получиться все сказать. А сейчас, пока мне никуда не деться от тебя, я должен сказать. Другого случая вряд ли представится. - Хорошо, давай поговорим. Ты должен выговориться после того, что сделал… - грустно произнес Гитлер. - Что? Что я сделал? О чем ты? – на лице Йозефа появилось искреннее недоумение. - Как это, не помнишь? - Нет. Я помню, что я напился и… хотел… хотел умереть, - известил Геббельс и опустил глаза. Ему было стыдно произносить это при нем. - Ты бы умер, если бы я не пришел сюда… - Адольфу было не менее тяжело. В горле застрял болезненный комок. – Посмотри, посмотри на свои руки. Посмотри на них, посмотри вокруг. Я позвал врачей, тебя едва откачали! Я бегал тут как псих, весь извелся, и, слава Богу, ты жив! Комната была вся в твоей крови! И осколках! Умудрился разбить сервант и этим же осколком перерезать вены! Ты идиот! Нет, ты даже придурок! Не знаю, как назвать тебя еще… - Адольф сорвался. Он слишком долго переживал, и нервы не выдержали. Йозеф побледнел, хотя казалось, что дальше бледнеть некуда. Адольф дернулся к нему, подумав, что ему плохо, но Йозеф поднял руку, отстраняя его от действий. Наступило продолжительное молчание. Им обоим казалось, что прошло не меньше часа, но прошло всего пять минут. Первым снова заговорил Адольф. Он дико улыбнулся и продолжил начатый разговор: - Как ты мог это сделать.… Ты о ком думал? О себе думал, эгоист. А как же я? Я же люблю тебя. Я же твой лучший друг. - Ты не любишь меня. - Люблю. Что за глупости? - Нет, Адольф. Прости, но нет. – Йозеф подумал о том, что эта любовь не та, которую хотел бы он. Не та, о которой он грезил уже несколько лет… - Скажи мне, в чем дело? Может, я в чем-то провинился перед тобой? Я исправлюсь, я клянусь тебе, только не делай больше так. Я не смогу пережить твою смерть, Йозеф. Я лучше сам умру за тебя. - Не говори глупостей… - В чем дело? – повторился он. Йозеф выдохнул и промолчал. А потом ответил и его слова будто горячей сталью прошлись по его ушам. - Я влюблен в тебя. Адольф хотел что-то ответить, но лишь пожевал губы. - Ну, вот. Видишь? Я зря сказал это. Только испортил наши отношения. Лучше бы я ничего не говорил… - Йозеф уже жалел, что сорвался и сказал. Но другого случая уже бы не было. Он вновь отвернулся к стене и уставился туда в сидячем положении, обняв колени руками. Опять повисло молчание. - А знаешь, я ведь так и не попробовал тот эклер, - неожиданно сказал Адольф и хмыкнул. Пауль тоже хмыкнул и почему-то засмеялся. Адольф тоже засмеялся. Потом Геббельс замолчал, и стало как-то грустно. - Эй… - Гитлер положил свою руку на его руку. - Что? – Йозеф повернулся и встретился с его губами. Его глаза широко распахнулись и зрачки любовно расширились. - Что ты делаешь? – завопил он, оттолкнув Адольфа. - Целую тебя. - Зачем? Ты гетеросексуал. Тебе не зачем это делать. Это только мои проблемы, - Йозефу стало неприятно. - Я не хочу тебя терять. Ради тебя я… я готов на все. Ты мой единственный... друг. Лучше тебя никогда никого не будет. - Я не стою таких жертв. Я бы предпочел, чтобы это было добровольно. Адольф обхватил его за талию и вновь поцеловал его. - Это и было добровольно, Йозеф. - Допустим, я тебе поверю. И, что это даст? - Ты будешь со мной. Ты не уйдешь, - утвердительно сказал Адольф. Он был в этом больше, чем просто уверен. Он также был уверен, что поступает правильно и в том, что станет ему больше, чем просто друг. Он и так был для него не просто другом. Он был для него всем. Ведь Йозеф был с ним все это время. Слушал его речи, всегда искренне восхищался им, и только с ним улыбался так искренне и смеялся. А их долгие ночные разговоры за чашкой кофе… были просто потрясающими. Адольф никогда не жалел, что когда-то просто завел разговор с Йозефом и подружился… - Ты псих! – засмеялся Геббельс, и в этом смехе была его прежняя искренность и бесконечная любовь. - Какой есть, - улыбнулся Адольф и сжал его руки в своих ладонях. А потом просто подошел и обнял, прижимая к своей груди. Гитлер впервые почувствовал, как хрупок его друг, как нежна и глубока его натура, какой он живой… Йозеф, не отпуская объятий, поднял глаза на него и сказал виноватым голосом: - Знаешь, а я ведь так и не поздравил тебя за этот долгий день. - Ничего страшного. Нам обоим было не до этого сегодня. - Нет, все же я должен произнести пару слов. К сожалению, подарок я тоже забыл… - Йозеф выглядел растерянно, но спустя мгновение он собрался и произнес: - С Днем Рождения, Адольф, - и поцеловал его, обхватив ладонями за лицо. Сам! (Вот и настал конец. Нет, я не имею в виду «конец», это только начало их истории. Но конец этой повести. Я люблю заканчивать истории на счастливом моменте. Не судите уж . Все началось с такого глупого позорного момента для их обоих, а в итоге завершилось, куда неожиданно для Йозефа. Впрочем, Адольф действительно любил своего друга так, что был готов и на это, если бы Йозеф сказал раньше, а не все подвел случаем. И да, все мы знаем, что и Адольф и Йозеф делали попытки суицида в настоящей жизни. Это грустно. Но, находясь в таком серьезном каждодневном напряжении, не каждый и из нас выдержит. Своим рассказом, я хотел показать сколь может быть крепка настоящая дружба. И да, простите, если сочтете это самовосхвалением, но Саша, я такой же… Я не считаю, что это мне кажется. Я готов ради нашей дружбы на всё возможное)