Надломленные

Голоса. Едкие запахи зелий. Светлые стены. Зелёные мантии. Пэнси не могла сфокусироваться на чём-то одном. Она была не в состоянии двинуть ни рукой, ни ногой. Даже своего тела она не чувствовала. Только воспоминания о боли время от времени всплывали в её голове. Шли минуты, часы, но суета вокруг никак не заканчивалась. Сознание выцепляло лишь отдельные фразы: – Ожоги слишком серьёзны. Площадь поражения больше… – Главный целитель уже в пути… – Внутренние органы сильно пострадали? – Вам удастся спасти ребёнка? Персефона то и дело теряла сознание. В очередной раз, придя в себя, она поняла, что людей в палате стало меньше, а голоса тише. Она лежала на боку и даже могла пошевелить пальцами, чувствовала тугие повязки вокруг тела. Боли всё ещё не было, лишь отголоски воспоминаний. – Вы меня слышите? – голос был где-то рядом. Пэнси открыла глаза и увидела перед собой мужчину средних лет, склонившегося над ней. Она не была уверена, что способна говорить, поэтому лишь кивнула. – С Вами и с Вашим ребёнком всё будет в порядке. Не волнуйтесь и отдыхайте, – мужчина ободряюще улыбался. Колдомедики покинули палату. Но Пэнси хотелось снова утонуть в своей боли и не всплывать на поверхность. Ребёнок. Персефона даже не удивилась. Она ведь давно знала? Просто не хотела признаться самой себе. Ей не помогали антипохмельные зелья, изменились вкусовые предпочтения, а вес перешагивал все допустимые значения. Но проще не замечать очевидного, ведь жизнь только начала налаживаться. На самом деле не так уж сложно обманывать саму себя, когда тебя всю жизнь учили обводить вокруг пальца других. Правда – это не всегда лучший выбор. Но что ей теперь делать? Как быть с ребёнком под сердцем? С его ребёнком. Хотелось плакать, кричать, биться об стену, но тело почти не слушалось. Внутри Персефону заполняла пугающая пустота. Она не хотела этого ребёнка. Но что ей теперь делать? Убить его? Выбрать, как и всегда, саму себя. Пэнси хотелось быть счастливой, а не страдать из-за частички того человека, который разбил её сердце. Паркинсон не знала, сколько прошло времени, когда в дверь постучали и вошли, не дождавшись ответа. Мужской голос позвал её по имени. Пэнси вздрогнула. Уизли. Это был Уизли. Она даже не думала, что он всё ещё здесь. Не услышав ответа, Джордж просто сел рядом и долго молчал. Ей хотелось, чтобы он ушёл, оставил её одну. Но при этом чувство, что кто-то просто сидит рядом, придавало сил, не давало совсем утонуть в себе. Уизли в этот момент был тонкой нитью, соединяющей Пэнси с реальностью. Девушка не сразу поняла, за что Джордж благодарит её. Казалось, что вся эта история с драконом произошла с кем-то другим. Ожоги не пугали её так, как ребёнок, которого не должно было быть. Возможно, если бы она потеряла его, то смогла бы жить дальше, как будто ничего этого и не было? Только вот чужая рука, накрывшая её собственную, возвращала Пэнси к реальности. Дракон, ожоги, больница, ребёнок. Джордж. – Уходи. Прошу тебя оставь меня, – голос Пэнси был уверенным. Хотя она сама металась между желанием остаться одной и необъяснимой тягой чувствовать чужую поддержку, не дающую совсем впасть в отчаянье. – Но… – Просто уйди, Уизли, – произнеся это, Пэнси вырвала руку и закуталась в одеяло. Она сделала свой выбор. Это её боль, только её. Джордж встал и покинул палату. Персефоне даже показалось, что в комнате стало холоднее после его ухода.

***

Почти сразу после той ночи Пэнси перевели в общую палату. На соседних койках расположились три женщины разного возраста, но с одной общей чертой – желанием влезть в чужие дела. Персефона даже не пыталась поддерживать с ними светские беседы, да и с врачами она говорила по минимуму. Очень быстро соседи по палате перестали к ней лезть, хотя болтливые дамочки не могли не обсуждать посетителя, который приходил к Паркинсон каждый день. Все две недели, что Пэнси провела в больнице, Джордж навещал её каждый день или ночь, если работал в дневную смену. Девушка даже научилась определять его рабочий график по этим визитам. Уизли рассказывал ей о том, как прошёл день на работе, читал вслух книги, которые передавала мисс Ким, даже пытался вспомнить какие-то смешные истории из прошлого, но большую часть времени он просто молчал. Иногда мужчина приносил цветы, время от времени выпечку от «Феи-крёстной» или какие-нибудь фрукты. Персефона почти никогда ему не отвечала, а просто слушала. Молчание, казалось, их не тяготило. Присутствие Джорджа не давало Пэнси совсем расклеиться. Но чем ближе была выписка, тем отвратительней в моральном плане она себя чувствовала. Девушка знала, что как только она переступит порог больницы, ей нужно будет принять решение. Срок уже был слишком большим, чтобы тянуть дальше. Если она не избавится от ребёнка сейчас, то другого шанса уже не будет. Но до выписки ещё было немного времени. К тому же Джордж взял на себя всё общение с целителями. Лишь однажды он заговорил о ребёнке, но Пэнси не позволила ему продолжить, впившись ногтями в его ладонь. Она не хотела это обсуждать. Больше они к этому не возвращались. Коллеги по работе навестили её в один из первых дней. Но Пэнси не была рада визиту, у неё не было сил притворяться и болтать с ними. После того случая, Джордж сказал им, что целители не рекомендуют посещение до выписки, будто бы Персефоне необходимо восстановится. Потом пару раз ненадолго заходила лишь мисс Ким. Вивьен приносила ей удобные просторные платья, которые не стесняли движений, расческу, лосьоны и прочие мелочи, о которых Джордж бы никогда не додумался. Не то чтобы Пэнси волновало, как она выглядит, но это были приятные мелочи, за которые девушка была благодарна. Несмотря на ожоги, для Персефоны время, проведенное в больнице, казалось не таким уж плохим. Были, конечно, бессонные ночи в метаниях и болях. Беременным не позволялись максимальные дозы обезболивающих зелий, потому что это могло навредить ребёнку. Но в остальном присутствие Джорджа сделало это время похожим на небольшой отдых, передышку перед прыжком в бездну. Хотя всё имеет свойство заканчиваться. Утром в день выписки Пэнси договорилась с целителями, что отправится домой пораньше. Ей не хотелось встречаться с Джорджем. Ему больше не нужно быть рядом и держать её за руку. Она почти здорова, колдомедики сказали, что, скорее всего, спустя пару недель от ожогов не останется и следа. Конечно, Персефоне необходим был уход. Самой смазывать ожоги мазями было крайне проблематично. Но она заверила целителей, что о ней есть, кому позаботиться. И они ей поверили, только слепой не видел Уизли, который проводил в больнице многие часы. Пэнси ещё в самом начале своего пребывания здесь узнала, что Джордж представился её женихом. Иначе его бы не пускали к ней так часто и в неурочное время. Зачем начальнику так часто навещать подчиненную? Персефона и сама не знала ответа на этот вопрос. Кто поймёт этих гриффиндорцев с их благодарностью и благородством? Забрав лечебные зелья и настои, Пэнси покинула больницу. Ей нужно было кое-что купить. Не то, чтобы она хорошо знала Дублин, но о темномагических полулегальных лавках была наслышана. В конце концов, если слизеринец желает найти что-то запрещенное, то он это найдёт.

***

Маленькая склянка с густым тёмно-рубиновым зельем на краю белоснежной раковины привлекала внимание. Было что-то пугающее в этой переливающейся на свету жидкости. Пэнси невольно подумала о том, что могла бы сама сварить такое зелье. Может быть, тогда было бы легче его выпить? Но у неё не было нескольких недель на его изготовление, тогда было бы уже поздно его пить. Да и сейчас, что с ней будет, когда она его примет? Персефона была неплохим зельеваром, но её целительные навыки оставляли желать лучшего. Она не могла предугадать, как скомбинируется такой коктейль зелий, который она принимала, и какие будут последствия. Хотя, кого она обманывала? Причина промедления была не в этом. Пэнси не была уверена в своём выборе. Она знала, что должна сделать, чтобы её жизнь снова стала принадлежать ей одной. Это был очередной способ сбежать от прошлого. Насколько далеко она зайдёт, продолжая убегать? Какой бы Персефона ни была, по мнению других людей, но ей никогда не приходилось убивать. Хотя можно ли считать убийством избавление от того, кого ещё и на свете нет? Слишком уж философские вопросы для слизеринки. Подойдя к зеркалу в ванной, Пэнси скинула с себя платье и размотала повязки, которые упали на светлый кафель. Из отражения на неё смотрела несчастная бледная девушка с ярко-розовыми рубцами на спине. Новая кожа казалась на вид тонкой, нежной, болезненной. Это уже не были мясо и кровь, как пару недель назад, но всё ещё смотрелось не очень приятно. Персефона перевела взгляд со спины на живот. Вряд ли бы кто-то со стороны мог подумать, что Пэнси беременна. Но девушка видела, что тело изменилось. Появились мягкие складки там, где их не было несколько месяцев назад. А кожа перестала обтягивать рёбра, которые раньше можно было пересчитать, просто взглянув на её обнаженный торс. Сейчас она выглядела скорее здоровой, чем беременной. Но вскоре живот начнёт расти слишком быстро, чтобы можно было это долго скрывать. Хотя если нечего будет скрывать, то и проблемы не будет. Персефона не хотела этого ребёнка. Она ненавидела его всеми фибрами своей души, хотя его ещё даже не было на свете. А ещё девушка ненавидела саму себя. За это всепоглощающее, разрушающее чувство к маленькой новой жизни под своим сердцем. Ей пришлось заставить себя протянуть руку к склянке и откупорить пробку. Она должна была это сделать. Это был правильный выбор. Персефона хотела отпустить прошлое, забыть его и никогда не больше не думать о том, что осталось позади. А ребёнок скреплял её с этим ненавистным прошлым больше, чем любое воспоминание. Пэнси приложила склянку к губам, готовясь сделать глоток… Но не смогла. Она разжала пальцы, и в следующее мгновение по кафельному полу растеклось рубиновое зелье, напоминающее кровь. И хоть Персефона приняла решение, но не смирилась. Просто знала, что не сможет избавиться от этого нерождённого ещё дитя. Но самое ужасное было в том, что причина была не в том, что это её ребёнок, а в том, что он его. И именно понимание этого разбивало ей сердце. Слёзы катились из глаз. Хотелось кричать, выть, рыдать, причинить кому-то боль. Разумеется, Персефоне хотелось причинить боль Малфою. Этому сраному ублюдку, который наверно даже и не вспомнил о ней. Но его тут не было. Была только она сама и её боль. Девушка смотрела на себя в зеркало и видела сломанную игрушку. Даже не самую красивую куклу из витрины магазина, а пугающую и странную бледную фарфоровую статуэтку, которую ставят на дальнюю полку, чтобы спустя годы кто-то случайно разбил её, протирая пыль. Она не могла на себя больше смотреть. Ей вообще хотелось больше ничего не видеть. Разум заволокла какая-то кроваво-красная пелена, совсем как цвет зелья на кафеле. Персефона потом даже не могла вспомнить, что же произошло. Только какие-то скомканные обрывки. Разбитое зеркало, кучу окровавленных осколков, собственные крики, ощущение всепоглощающей пустоты и чьи-то теплые большие руки, которые отгородили её от всего мира.