Время это все, что у нас осталось...

      Боль. Боль – чувство, которое она изучила уже вдоль и поперек. Она бы должна была уже привыкнуть. Но нет. Снова и снова. Но все так же, как в первый раз. Так же холодно. Так же сжимается сердце. Так же загораются глаза, когда в толпе она видит светлые волосы. И так же больно, когда понимает, что это не он. Все так же. Так же. День изо дня.       Гарри говорил, что прошло три недели. Три ужасные, ненормальные недели. Выкинутые из жизни. Потерянные, как и она. Гарри говорил, что он еще жив. Конечно, жив иначе все газеты уже трубили бы об обратном. И эта маленькая, слабая надежда была единственным, что могло заставить ее встать с кровати и спуститься с друзьями к завтраку. Это и еще…       Она видела Джинни. Бледную, осунувшуюся. С красными заплаканными глазами. Как будто бы винившую себя в том, что случилось. Она видела Гарри, который не мог понять, что происходит с его любимыми. И рвал себя на части, пытаясь помочь подруге и девушке, которые были для него дороже всего на свете. Она видела Рона, который казался потерянным не понимая, чем можно помочь. Она видела своих друзей, которые страдали из-за нее. Боялись, что могут потерять ту, что стала для них частью их самих. И ради этого. Только ради них. Она вернулась. Снова. В который раз переступила через желания собственной души, которая хотела покинуть этот мир. Мир, в котором не было его.       Иногда она замечала на себе взгляд Макгонагалл. Директор жалела ее. Лучшую ученицу. Любимицу всех профессоров, а теперь просто пустую оболочку. Гермиона не знала, что из ее истории было известно преподавателям, но они не задавали вопросов. Ее не спрашивали на уроках, которые она посещала, но на которых не присутствовала. Потому что ее сердце, душа, мысли все время были с ним. Только пустая оболочка, которая когда-то была Гермионой Грейнджер еще оставалась в Хогвартсе.       Вечерами лежа в своей кровати, она снова и снова брала в руки записку. Снова и снова вчитывалась в слова, которые теперь стали ее священной молитвой. Снова и снова вспоминала его глаза, руки, губы, голос. Снова и снова убивала себя. Хотя, сложно представить себе, как можно убить человека, который уже и так мертв. Да. Она была мертва. И будет мертва до тех пор, пока снова не почувствует на себе взгляд любимых серых глаз. Пока снова не ощутит прикосновений теплых губ и сильных рук. Пока снова не услышит такой родной голос. Пока он не вернется к ней.       И она молилась. Вспоминала все, чему когда-то учили ее родители, и молила небеса сжалиться над ней. Над ним. Над ними. Молила их дать им шанс. Вернуть его ей, потому что она такая слабая, ничтожная, никчемная. Потому что она не может перебороть себя. Не может снова пройти через всю боль от потери. Не может и не хочет. Молила их дать им время. Время, которое у них постоянно забирают, которое неуловимо утекает сквозь пальцы. Она молилась снова и снова. Захлебываясь в слезах. Утопая в своем одиночестве.       А иногда она проклинала его. Ненавидела за то, что он дал ей надежду. Надежду на жизнь. На счастливую жизнь. С ним. С тем, кому она подарила себя. Она думала, что хотела бы убить его. Собственными руками за то, что он так поступил с ней. За то, что решил, что может сам выбрать ее участь. За то, что захотел сохранить ее жизнь. За то, что ушел. Но больше всего за то, что заставил полюбить себя. И эта ненависть была почти такой же сильной, как и ее любовь. Такой же оглушающей, как боль.       Пролетел март, оставив позади снег, слякоть и холод. Шесть недель абсолютного одиночества. Шесть недель, которые тянулись, как вечность. Шесть проклятых недель.       Она снова сидела между Роном и Гарри на завтраке. Они теперь всегда были с ней. Не оставляли ее одну ни на минуту. Потому что были уверенны, что она не сможет одна. Они и не знали, что даже их постоянное присутствие не спасало ее от холода, который разлился в груди. Холода, который придавливал ее к земле, отбирая последние силы. Последние крохи надежды. Гребанный холод. Она никогда его не любила. Она никогда не думала, что он может убить ее. Ведь с этим холодом нельзя было справиться с помощью согревающего заклинания или камина, или теплой одежды. Нет. Нельзя.       Она снова слушала разговоры мальчишек, которые старательно делали вид, что все нормально. Которые пытались еще доказать ей, что жизнь продолжается. Которые старались внушить ей мысль о том, что он вернется. И не смотря ни на что где-то глубоко в почти мертвой душе, она верила в их слова. Верила, что все закончится хорошо. Но надолго этой маленькой слабенькой веры не хватало и она опять, и опять умирала, так и не успев превратиться во что-то большее. В уверенность, возможно.       - Знаешь, Гарри, - говорил Рон, размахивая руками, - возможно, у них еще есть шанс.       - Все может быть, Рон, но он так мал, - отвечал Гарри, пытаясь придать своему лицу беззаботное выражение. Ему было очень плохо. Он то и дело посматривал на подругу, а потом переводил свой взгляд на Джинни. Он не понимал, что с ними происходит. Он пытался узнать у своей любимой, что с ней, но так только отвечала, что очень волнуется за Гермиону. Говорила, что чувствует себя виноватой. Гарри не понимал. Он не мог понять, в чем виновата Джинни. А та не отвечала. Отмалчивалась и делала вид, что все хорошо. Гарри было плохо. Он так наделся, что после смерти Волан-де-Морта все закончится. Он надеялся, что все будет хорошо. А в итоге… В итоге ничего не закончилось, во всяком случае не для всех.       Сейчас наблюдая, за остекленевшим взглядом Гермионы, он понимал, что ее не смогла разрушить ни война, ни смерть родителей, но сделал это Малфой. И тогда Гарри даже жалел, что помог ему избежать Азкабана. Потому что, не смотря на то, что он понимал, что Малфой поступил в этот раз благородно, он ненавидел его за то, что он сделал с Гермионой. Он не мог отрицать, что когда-то так же поступил и с Джинни. С той, которую любил, и которая любила его. Он тоже оставил ее, а сам отправился на верную смерть. Он не отрицал этого, но Малфою такого поступка почему-то простить не мог. Может потому, что он сам не видел страдания Джинни, которая оказалась очень сильной, чтобы пережить это. Хотя он не считал Гермиону слабой. Просто ей пришлось потерять слишком многих за последний год. Он знал, что Малфой просто стал последней каплей. Каплей, которая вызвала потоп.       Шуршание сотни крыльев, над головой, отвлекло от мыслей. Письма, газеты, посылки. Почта, которая все еще работала, как часы.       Он видел, как перед Гермионой упал «Ежедневный пророк». Видел, как она сразу же потянулась за газетой, чтобы убедится, что не появилось ничего нового. И именно в этот момент, он почувствовал, как сердце замерло, а потом забилось с удвоенной силой.       Она взяла газету и трясущимися руками начала разворачивать ее. Где-то в душе она понимала, что в это утро, она наконец-то увидит то, что видеть совсем не хотелось. Прикрыла на секунду глаза, готовясь в неизбежному. Интуиция кричала ей о том, что теперь все для нее будет кончено.       Яркие, кричащие буквы. Слишком большие, слишком мельтешащие. Не дающие сосредоточиться. Прочитать. Понять. Или был виноват туман перед глазами.       «Министерству удалось обезвредить…»       Ей плевать. Все равно, что они смогли и что им удалось. Плевать, что теперь все законченно. Она бегала глазами по строчкам, не вникая в суть. Зная, что где-то здесь есть то, что она должна увидеть.       «Драко Малфой, аристократ, оправданный Пожиратель Смерти, принимавший активное участие в карательной операции был серьезно ранен. Сейчас он находится в больнице Святого Мунго и целители не дают никаких гарантий на его выздоровление. Как не жаль, но статус Героя и почетный Орден Мерлина 3-й степени, молодой волшебник, кажется, получит посмертно…».       Драко… ранен… больница… посмертно… Конец. Вот теперь конец. Она не понимала, что произошло, где она находится и что делает…       Гарри выхватил газету из рук подруги и быстро пробежался глазами по статье. Он все понял еще по ее реакции. Но теперь прочитав то, что было написано на бумаге с ужасом повернулся к испуганному Рону и еще больше побледневшей Джинни. Они тоже все осознали. Все было написано на лице Гермионы. Для нее это конец.       - Нет, нет, нет, нет, нет, нет, - шептала она, задыхаясь. Слез не было. Только невыразимый ужас в глазах. – Нет! – разнесся ее крик по Большому Залу. Она вскочила со скамьи, опрокинув со стола тарелку и графин с соком. – Нет! – упала на пол, задыхаясь и чувствуя, как надрывается сердце, готовое вот-вот остановиться от невыносимой боли. – Нет!