Не жаль

Это был посторонний. Тут на территории поместья был пойман странный юноша с отчаянным болезненным взглядом. Шпион, вор, враг — допрос не заставил себя долго ждать. Несчастного допрашивали несколько часов, и его допрашивал Себастьян, незнающий ни пощады, ни жалости, ни интереса, вечный подчиненный своего Господина, его и демон, и дворецкий. Через сутки пойманный умер. Помимо шпионажа и сбора сведений, ему в обвинение поставили попытку кражи важных документов и порчу имущества семьи, что само по себе было непростительно. Он испугал Графиню Элизабет и ее маленького сына, что было непростительно вдвойне. Но самое главное – он испортил настроение господина, а значит, для Себастьяна исход был предрешен. Глотая стекавшую по лицу кровь и захлебываясь ею, несчастный попытался пропеть строфу из старинной песни, и, наконец, успокоившись, умер. Ему могло быть лет восемнадцать-двадцать, худенький мальчишка, из тех, что обычно бегают с поручениями или таскают чемоданы за господами. Белокурые волосы струились мягкими локонами, незнающими расчески или щипцов, голубые глаза спокойно улыбались мучителям и миру. — Тебе его жаль? Желаешь оплакать его? – спокойно осведомился Сиэль, глядя, как аккуратно укладывал юношу в мешковину его дворецкий, пожалуй, также аккуратно, как надевал рубашку на своего господина или нес к колыбели маленького господина. Синий глаз, нескрытый повязкой, смотрел на демона насмешливо – для вчерашнего мальчишки, а ныне нового графа Фантомхайва, жестокого и дьявольски равнодушного давно уже не существовало никаких принципов, а те, кто покушался на его спокойствие, были для него не более, чем пешками – он не привык проигрывать, пока Себастьян служил ему. Белокурые пряди мягко ложились на грубое сукно мешковины – как жидкое золото, как колосья спелой пшеницы. Губы покойника, неплотно сжатые, приоткрылись, обнажая белоснежные ровные зубы – не оскал, мягкая улыбка, всепрощающая, вселюбящая. Он мог быть просто крестьянином, мог быть музыкантом, мог быть торговцем, мог быть мужем и отцом. Мог. Прикрыв глаза ладонью, демон накрыл печальное бледное лицо белым платком. — Нет, милорд, не жаль. Покойся с миром… *** Время счастливого бытия бежит незаметно, а в уютном, скрытом от злых глаз поместье оно пахнет парным молоком и свежей выпечкой. Сидя на берегу реки, любуясь улетающими на юг стаями диких уток, граф Фантомхайв смотрел на сияющие верхушки облаков, думая, почему люди так мало смотрят на небо и так редко оборачиваются. На душе у него было неспокойно – как и всегда, впрочем. На расстоянии руки или удара плетью от него сидела Лиззи в новом платье. Десять ярдов нежно-голубого шелка – в тон глазам ее любимого человека – струились на мягких коленях молодой женщины, руки ее, сложенные на груди, молитвенно сжимали кружевной платок. Она была счастлива – она была его женой, но, слава богам, не была принята в его темный мир. Ее маленький сын спал в обшитой шелком колыбели, сытый и счастливый в своем неведении. — Господин, если вы скучаете, я могу рассказать вам занятную историю, — дворецкий подал госпоже Графине чашку чая, незаметно накрывая переносную колыбель кружевной занавесью – почти незаметные, инстинктивные веления руки хорошего дворецкого. – Ее рассказал мне один мой хороший знакомый, который знал жизнь и смерть, куда лучше живых и мертвых. Занятная история. — Жил-был на свете один человек, который очень хотел стать счастливым. Этот человек любил детей и потому он открыл в городе кондитерскую, в которой пек самые замечательные пирожные и печенье. Всю неделю его сладости покупали богатые детки, которые очень любили и миндальные, и заварные, и зукотто. А по субботам он отвозил корзиночки со сладким к столу детей-сирот в Лондонский приют. Он обещал себе добиться счастья любой ценой, но никогда не марал руки ни грязными деньгами, ни кровью. Его главным принципом было воздаяние всем по заслугам, но только вкупе с милосердием божьим. Так он воспитывал и своего единственного сына, считая, что добром защитит его от пламени ада. — О… — Лиззи подняла зеленые глаза на мужа, красивое ее лицо озарила улыбка, от которой демону стало не по себе, тонкая рука потянулась к колыбели, покачивая ее, младенец в ней завозился, успокоенный присутствием матери, красивый ребенок, истинный Фантомхайв, такой, какими они все бывают до момента взросления, улыбчивый, счастливый. Синие чистые пока глаза мальчика оттенка летнего неба смотрят на родителей с обожанием, а не как на обузу, тягостную ношу из прошлого. Дворецкий усмехнулся, глядя, как настороженно поймал его задумчивый взгляд Граф – у мальчика еще все впереди, он об этом позаботится. — Но более крупная фирма решила поглотить кондитерскую несчастного. Тщательно выбирая слова, маневрируя своими связями, владелец фабрики заставил кондитера продать его лавку, разорив его окончательно. После этого кондитерская стала работать на всю мощь, производя сладости только для тех, кто мог за них платить. А семья бывшего хозяина была на грани разорения, и, чтобы не впасть в отчаяние и не начать мстить, кондитер утопился в Сене. Единственный его сын в полном отчаянье пошел в дом к своему врагу, чтобы задать тому единственный вопрос, который тяготил над ним – за что тот так просто перечеркнул счастливую жизнь сразу стольких людей? Есть ли для него Бог? Боится ли он хоть какой-нибудь кары? Какое собственное горе должно было произойти в душе этого каменного человека, что напрочь лишило его жалости и понимания? Какую цель он преследует, уничтожая всех, кто смотрит на него без страха – но как на равного?.. И, наконец, что может сделать несчастный, чтобы остановить такую жестокость к невинным, чтобы заставить этого человека без бога в сердце остановиться… Синий, нескрытый повязкой глаз насмешливо скользнул по высокой фигуре Себастьяна. Он знал, почему его дворецкий отсутствовал прошлые две ночи – наверняка, посетил и гробовщика, и собрал сведения. Граф наслаждался вечером – сегодня он был холоднее обычного. Откинув занавеску, он взял своего проснувшегося ребенка на руки, прижимаясь щекой к мягкой щеке мальчика. Алая от поцелуя закатного солнца вода в реке отразила бесстрастный равнодушный взгляд, направленный на своего единственного ребенка. Ребенок заулыбался беззубым ротиком, протягивая ручки к отцу— убийце. — Так… Тебе жаль, Себастьян? – насмешливо осведомился граф, не дожидаясь ответа направляясь в сторону поместья, не глядя ни на задумчивую жену, ни на молчаливого дворецкого. – Пойдем, сынок… Приближающая темнота молча окрашивала верхушки деревьев в ночь, мягко, как будто напевая строфу из старинной песни, била лодка о край пристани, а где-то далеко жалобно кричала ночная птица, убаюкивая своих птенцов собственным отчаяньем. — Да… Мне жаль вас, Милорд.